Неточные совпадения
—
Да вы не беспокойтесь, — посоветовал мне однажды конторщик из унтеров, — сами вылечатся. Присохнет, как на собаке. Я, доложу
вам, только одно лекарство употребляю — нашатырь. Приходит ко мне мужик. «
Что тебе?» — «Я, говорит, больной»… Сейчас же ему под нос склянку нашатырного спирту. «Нюхай!» Нюхает… «Нюхай еще… сильнее!..» Нюхает… «
Что, легче?» — «Як будто полегшало…» — «Ну, так и ступай с Богом».
—
Да вот дивлюсь, как
вы пишете. Вот бы мне так… Нет, нет… не так, как
вы, — смущенно заторопился он, видя,
что я улыбаюсь… — Мне бы только мое фамилие…
— Вреда от нее много было: ссорилась со всеми, зелье под хаты подливала, закрутки вязала в жите… Один раз просила она у нашей молодицы злот (пятнадцать копеек). Та ей говорит: «Нет у меня злота, отстань». — «Ну, добре, говорит, будешь ты помнить, как мне злотого не дала…» И
что же
вы думаете, панычу: с тех самых пор стало у молодицы дитя болеть. Болело, болело,
да и совсем умерло. Вот тогда хлопцы ведьмаку и прогнали, пусть ей очи повылазят…
— Нет, панычу, не пойду… ни за
что не пойду… Чтобы я?! — опять воскликнул он, охваченный новым наплывом возмущения. — Чтобы я пошел до ведьмачьего кубла?
Да пусть меня Бог боронит. И
вам не советую, паныч.
—
Да разве волки одни… Снегом
вас занести может, пожар может случиться… И мало ли
что еще.
Вы здесь одни,
вам и помочь никто не успеет.
—
Да я и сам не знаю, как тебе сказать… Слышать-то я слышал, положим, и даже хотел когда-нибудь забрести к
вам, а сегодня зашел случайно — заблудился… Ну, а теперь скажи,
чего вы людей боитесь?
Что они
вам злого делают?
—
Да что у нас
вам делать? Мы с бабкой скучные…
Что ж, заходите, пожалуй, коли
вы и впрямь добрый человек. Только вот
что…
вы уж если когда к нам забредете, так без ружья лучше…
—
Да, это правда,
что она теперь плохо гадает. Стара стала,
да и боится она очень. А
что вам карты сказали?
—
Да уж боюсь даже говорить дальше. Падает
вам большая любовь со стороны какой-то трефовой дамы. Вот только не могу догадаться, замужняя она или девушка, а знаю,
что с темными волосами…
—
Что вы смотрите? — покраснела вдруг она, почувствовав мой взгляд с пониманием, свойственным некоторым женщинам. — Ну
да, вроде моих, — продолжала она, машинально поправляя волосы и еще больше краснея.
— Ну, уж этого я не знаю.
Да и вышло-то так,
что не
вы это сделаете, — не нарочно, значит, а только через
вас вся эта беда стрясется… Вот когда мои слова сбудутся,
вы меня тогда вспомните.
—
Да, понимаю. Это все от бабушки…
Вы не глядите,
что она такая с виду. У! Какая она умная! Вот, может быть, она и при
вас разговорится, когда побольше привыкнет… Она все знает, ну просто все на свете, про
что ни спросишь. Правда, постарела она теперь.
— Нет, нет…
Вы этого не можете понять, а я это чувствую… Вот здесь, — она крепко притиснула руку к груди, — в душе чувствую. Весь наш род проклят во веки веков.
Да вы посудите сами: кто же нам помогает, как не он? Разве может простой человек сделать то,
что я могу? Вся наша сила от него идет.
—
Что вы говорите! — закричал я неистовым голосом. —
Да перестаньте же ржать, черт
вас подери! Про какую ведьму
вы говорите?
—
Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то, как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
Неточные совпадения
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как
вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он
вам? — И
да и нет.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, //
Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, // Онегин, видела я
вас, //
Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто
вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
А
что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за
вас горой: // Он
вас так любит… как родной!
— Управитель так и оторопел, говорит: «
Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали,
да в город,
да полтора года и просидел немец в тюрьме.