Невозможно описать того состояния, в котором я находился в продолжение моей бешеной скачки. Минутами я совсем забывал, куда и зачем еду: оставалось только смутное сознание, что совершилось что-то непоправимое, нелепое и ужасное, — сознание, похожее на тяжелую беспричинную тревогу, овладевающую иногда в лихорадочном кошмаре человеком. И в то же время — как это странно! — у меня
в голове не переставал дрожать, в такт с лошадиным топотом, гнусавый, разбитый голос слепого лирника...
Неточные совпадения
Ветер за стенами дома бесился, как старый озябший
голый дьявол.
В его реве слышались стоны, визг и дикий смех. Метель к вечеру расходилась еще сильнее. Снаружи кто-то яростно бросал
в стекла окон горсти мелкого сухого снега. Недалекий лес роптал и гудел с непрерывной, затаенной, глухой угрозой…
— А вон,
в кадке, — кивнула
головой старуха.
Она с надменной самоуверенностью повела
головой снизу вверх, и
в ее сузившихся глазах мелькнуло злое торжество…
И она легко и быстро побежала
в хату, наклонив вниз
голову и придерживая руками разбившиеся от ветра волосы.
В эти весенние дни образ Олеси не выходил из моей
головы.
Она перестала прясть и сидела, низко опустив
голову, тихо положив руки вдоль колен.
В ее неподвижно остановившихся глазах с расширившимися зрачками отразился какой-то темный ужас, какая-то невольная покорность таинственным силам и сверхъестественным знаниям, осенявшим ее душу.
Ее тонкие брови вдруг сдвинулись, глаза
в упор остановились на мне с грозным и притягивающим выражением, зрачки увеличились и посинели. Мне тотчас же вспомнилась виденная мною
в Москве,
в Третьяковской галерее,
голова Медузы — работа уж не помню какого художника. Под этим пристальным, странным взглядом меня охватил холодный ужас сверхъестественного.
— Ну, уж я б ни за что не променяла своего леса на ваш город, — сказала Олеся, покачав
головой. — Я и
в Степань-то приду на базар, так мне противно сделается. Толкаются, шумят, бранятся… И такая меня тоска возьмет за лесом, — так бы бросила все и без оглядки побежала… Бог с ним, с городом вашим, не стала бы я там жить никогда.
У меня
в эту минуту совсем вылетело из
головы отданное мною два дня тому назад приказание уведомить меня
в случае приезда урядника, и я никак не мог сообразить, какое отношение имеет
в настоящую минуту ко мне этот представитель власти.
Голова сделалась тяжелой,
в ушах шумело,
в темени я ощущал тупую беспрестанную боль, — точно кто-то давил на него мягкой, но сильной рукой.
Тогда, совершенно изнуренный болезнью, я еле-еле бродил по комнате с болью и слабостью
в коленях; при каждом более сильном движении кровь приливала горячей волной к
голове и застилала мраком все предметы перед моими глазами.
Мы
в это время находились как раз на середине длинной, узкой и прямой, как стрела, лесной просеки. Высокие, стройные сосны обступали нас с обеих сторон, образуя гигантский, уходящий вдаль коридор со сводом из душистых сплетшихся ветвей.
Голые, облупившиеся стволы были окрашены багровым отблеском догорающей зари…
— Теперь мне все равно, все равно!.. Потому что я люблю тебя, мой дорогой, мое счастье, мой ненаглядный!.. Она прижималась ко мне все сильнее, и я чувствовал, как трепетало под моими руками ее сильное, крепкое, горячее тело, как часто билось около моей груди ее сердце. Ее страстные поцелуи вливались
в мою еще не окрепшую от болезни
голову, как пьяное вино, и я начал терять самообладание.
В моей комнате я застал конторщика соседнего имения — Никиту Назарыча Мищенку. Он был
в сером пиджачке с огромными рыжими клетками,
в узких брючках василькового цвета и
в огненно-красном галстуке, с припомаженным пробором посередине
головы, весь благоухающий персидской сиренью. Увидев меня, он вскочил со стула и принялся расшаркиваться не кланяясь, а как-то ломаясь
в пояснице, с улыбкой, обнажавшей бледные десны обеих челюстей.
Почти
в ту же минуту над
головами беснующихся баб появилась мазница с дегтем и кистью, передаваемая из рук
в руки.
Но Олесе прямо каким-то чудом удалось выскользнуть из этого клубка, и она опрометью побежала по дороге — без платка, с растерзанной
в лохмотья одеждой, из-под которой во многих местах было видно
голое тело.
Привязав лошадь к плетню, я вошел
в хату. Сначала мне показалось, что Олеси нет дома, и у меня даже
в груди и во рту похолодело от страха, но спустя минуту я ее увидел, лежащую на постели, лицом к стене, с
головой, спрятанной
в подушки. Она даже не обернулась на шум отворяемой двери.
И вдруг ее коричневое лицо собралось
в чудовищную, отвратительную гримасу плача: губы растянулись и опустились по углам вниз, все личные мускулы напряглись и задрожали, брови поднялись кверху, наморщив лоб глубокими складками, а из глаз необычайно часто посыпались крупные, как горошины, слезы. Обхватив руками
голову и положив локти на стол, она принялась качаться взад и вперед всем телом и завыла нараспев вполголоса...
Она привстала и, не стесняясь присутствием бабки, взя-ла руками мою
голову и несколько раз подряд поцеловала меня
в лоб и щеки.
Я вышел на крыльцо
в сопровождении Мануйлихи. Полнеба закрыла черная туча с резкими курчавыми краями, но солнце еще светило, склоняясь к западу, и
в этом смешении света и надвигающейся тьмы было что-то зловещее. Старуха посмотрела вверх, прикрыв глаза, как зонтиком, ладонью, и значительно покачала
головой.
Под окном показалась еле заметная
в темноте фигура Ярмолы, который, накрывшись с
головой свиткой, выбежал из кухни, чтобы притворить ставни.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала
в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Неточные совпадения
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет, не пошла Москва моя // К нему с повинной
головою. // Не праздник, не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе,
в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.
За что ж виновнее Татьяна? // За то ль, что
в милой простоте // Она не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной
головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Нет: рано чувства
в нем остыли; // Ему наскучил света шум; // Красавицы не долго были // Предмет его привычных дум; // Измены утомить успели; // Друзья и дружба надоели, // Затем, что не всегда же мог // Beef-steaks и страсбургский пирог // Шампанской обливать бутылкой // И сыпать острые слова, // Когда болела
голова; // И хоть он был повеса пылкой, // Но разлюбил он наконец // И брань, и саблю, и свинец.
Так он писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам
в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой
головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед //
В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
У нас теперь не то
в предмете: // Мы лучше поспешим на бал, // Куда стремглав
в ямской карете // Уж мой Онегин поскакал. // Перед померкшими домами // Вдоль сонной улицы рядами // Двойные фонари карет // Веселый изливают свет // И радуги на снег наводят; // Усеян плошками кругом, // Блестит великолепный дом; // По цельным окнам тени ходят, // Мелькают профили
голов // И дам и модных чудаков.