Неточные совпадения
— Вреда от нее много было: ссорилась со всеми, зелье под хаты подливала, закрутки вязала в жите… Один раз просила она у нашей молодицы злот (пятнадцать копеек). Та ей говорит: «Нет у меня злота, отстань». — «Ну, добре, говорит, будешь
ты помнить, как мне злотого не дала…» И что же вы думаете, панычу: с тех самых пор стало у молодицы дитя болеть. Болело, болело, да и совсем умерло.
Вот тогда хлопцы ведьмаку и прогнали, пусть ей очи повылазят…
— Да
вот, бабушка, заблудился я. Может, у
тебя молоко найдется?
— И верно, батюшка: совсем неласковая. Разносолов для вас не держим. Устал — посиди, никто
тебя из хаты не гонит. Знаешь, как в пословице говорится: «Приходите к нам на завалинке посидеть, у нашего праздника звона послушать, а обедать к вам мы и сами догадаемся». Так-то
вот…
—
Вот барин зашел… Пытает дорогу, — пояснила старуха. — Ну, батюшка, — с решительным видом обернулась она ко мне, — будет
тебе прохлаждаться. Напился водицы, поговорил, да пора и честь знать. Мы
тебе не компания…
— Плохо нам от них приходится… Простые люди еще ничего, а
вот начальство… Приедет урядник — тащит, приедет становой — тащит. Да еще прежде, чем взять-то, над бабкой надругается:
ты, говорят, ведьма, чертовка, каторжница… Эх! Да что и говорить!
— Да
вот поди ж
ты… Брехал он что-то такое, да я, признаться, не поняла. Видишь, какое дело: хибарка эта,
вот в которой мы живем, не наша, а помещичья… Ведь мы раньше с Олесей на селе жили, а потом…
— Давала, родной, давала. Не бере-ет!
Вот история… Четвертной билет давала, не берет… Куд-да
тебе! Так на меня вызверился, что я уж не знала, где стою. Заладил в одну душу: «Вон да вон!» Что ж мы теперь делать будем, сироты мы несчастные! Батюшка родимый, хотя бы
ты нам чем помог, усовестил бы его, утробу ненасытную. Век бы, кажется, была
тебе благодарна.
— Дорогой мой, а я ведь и забыла совсем, что
тебе домой надо спешить, — спохватилась вдруг Олеся. —
Вот какая гадкая!
Ты только что выздоровел, а я
тебя до сих пор в лесу держу.
— Это все глупости, Олеся! — возразил я горячо. —
Ты через полгода сама себя не узнаешь.
Ты не подозреваешь даже, сколько в
тебе врожденного ума и наблюдательности. Мы с
тобой вместе прочитаем много хороших книжек, познакомимся с добрыми, умными людьми, мы с
тобой весь широкий свет увидим, Олеся… Мы до старости, до самой смерти будем идти рука об руку,
вот как теперь идем, и не стыдиться, а гордиться
тобой я буду и благодарить
тебя!..
— Голубчик мой, — заговорила Олеся, медленно, с трудом отделяя одно слово от другого. — Хочется мне… на
тебя посмотреть… да не могу я… Всю меня изуродовали… Помнишь…
тебе… мое лицо так нравилось?.. Правда, ведь нравилось, родной?.. И я так этому всегда радовалась… А теперь
тебе противно будет… смотреть на меня… Ну,
вот… я… и не хочу…
— Надо нам проститься с
тобой, Ванечка, — заговорила она решительно. —
Вот как только чуть-чуть поправлюсь, сейчас же мы с бабушкой и уедем отсюда. Нельзя нам здесь оставаться больше…
— Об
тебе я больше всего думаю, мой родной. Только… видишь ли… не судьба нам вместе быть…
вот что!.. Помнишь, я на
тебя карты бросала? Ведь все так и вышло, как они сказали тогда. Значит, не хочет судьба нашего с
тобой счастья… А если бы не это, разве,
ты думаешь, я чего-нибудь испугалась бы?
— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят, так
вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да
вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!
И
вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу
тебя; но где
ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «
Вот это чудно. // Помилуй! и
тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу, что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Но
вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о
тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним;
ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди
ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! //
Ты к ним на той неделе зван. —