Неточные совпадения
— Только, говорит, нехорошо,
что вы так удаляетесь от общества и производите впечатление замкнутого человека. Никак не поймешь, кто
вы такой на самом деле, и не знаешь, как с
вами держаться. Ах,
да! — вдруг хлопнул себя по лбу Свежевский. — Я вот болтаю, а самое важное позабыл
вам сказать… Директор просил всех быть непременно завтра к двенадцатичасовому поезду на вокзале.
— Ни за
что не скажете… Ну,
да я уже не буду
вас больше томить. Ждут самого Квашнина.
Да неужели, Нина Григорьевна, у
вас для характеристики человека не найдется ничего, кроме того,
что он шатен и служит в акцизе!
— А я без
вас распорядился чайком, — сказал доктор, отбросив в сторону книгу и глядя поверх очков на Боброва. — Ну, как попрыгиваете, государь мой Андрей Ильич? У-у,
да какой же
вы сердитый.
Что? Опять веселая меланхолия?
— Голубчик, Андрей Ильич,
да оставьте же, мой милый, ну
что за охота из-за глупостей расстраиваться. Смотрите, окно раскрыто, а на дворе сырость… Ложитесь,
да нате-ка
вам бромку. «Маниак, совершенный маниак», — думал он, охваченный одновременно жалостью и страхом.
— Потому
что… Видите ли, Нина Григорьевна, — сказал Бобров, почувствовав внезапный прилив смелости. — Вчера, когда мы с
вами сидели на балконе, — помните? — я благодаря
вам пережил несколько чудных мгновений. И я понял,
что вы, если бы захотели, то могли бы сделать меня самым счастливым человеком в мире… Ах,
да что же я боюсь и медлю… Ведь
вы знаете,
вы догадались, ведь
вы давно знаете,
что я…
С
вами я всякую меру теряю, потому
что… — она запнулась, — ну,
да все равно… потому
что вы совсем другой, потому
что такого, как
вы, человека я никогда еще в жизни не встречала.
— Ох, батенька Андрей Ильич, давайте-ка полечим наши нервы. Никуда они у нас не годятся… Послушайтесь моего совета: берите отпуск
да махните куда-нибудь за границу… Ну,
что вам себя здесь растравлять? Поживите полгодика в свое удовольствие: пейте хорошее вино, ездите верхом побольше, насчет ламура [Любви (от франц. l'amour).] пройдитесь…
—
Да на том,
что… кто же для
вас в самом деле Квашнин?.. Родственник?.. Жених?..
—
Что же
вам нужно? От
чего вы помираете? — крикнул опять Квашнин. —
Да не орите все разом! Вот ты, молодка, рассказывай, — ткнул он пальцем в рослую и, несмотря на бледность усталого лица, красивую калужскую бабу. — Остальные молчи!
—
Да… Я просила
вас приехать… — произнесла она, низко опустив голову. — Я хотела
вам сказать… Я хотела…
что нам надо проститься навсегда.
— Не пойдете? Вот так история! — Доктор пристально поглядел в лицо Боброву. —
Да что с
вами, голубушка?
Вы совсем раскисли, — заговорил он серьезно и с участием. — Ну, уж как хотите, а я
вас не оставлю одного. Идем, идем, без всяких разговоров.
— Я
вам сейчас пропишу универсальное средство: «Выпьем,
что ли, Ваня, с холода
да с горя?..
—
Да говорите же, Андрей Ильич, ради бога,
что с
вами случилось? — повторил Гольдберг, наскоро вытирая руки и подходя к Боброву.
—
Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то, как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
Неточные совпадения
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как
вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он
вам? — И
да и нет.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, //
Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, // Онегин, видела я
вас, //
Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто
вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
А
что?
Да так. Я усыпляю // Пустые, черные мечты; // Я только в скобках замечаю, //
Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской чернью ободренной, //
Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, // В кругу порядочных людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за
вас горой: // Он
вас так любит… как родной!
— Управитель так и оторопел, говорит: «
Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали,
да в город,
да полтора года и просидел немец в тюрьме.