«Что, кумушка, ты так грустна?»
Ей с ветки ласково Голубка ворковала:
«Или о том, что миновала
У нас весна
И с ней любовь, спустилось солнце ниже,
И что к зиме мы стали ближе?» —
«Как, бедной, мне не горевать?»
Кукушка говорит: «
Будь ты сама судьёю:
Любила счастливо я нынешней весною,
И, наконец, я стала мать...
Неточные совпадения
Хотя б уж
ты в окружности росла,
Густою тению ветвей моих покрытой,
От непогод бы я
быть мог
тебе защитой...
Услыша пастуха, Ручей журчит сердито:
«Река несытая! что, если б дно твоё
Так
было, как моё
Для всех и ясно, и открыто,
И всякий видел бы на тенистом сем дне
Все жертвы, кои
ты столь алчно поглотила?
Один
было уже Прохожий камень взял:
«И, полно, братец!» тут другой ему сказал:
«Собак
ты не уймёшь от лаю,
Лишь пуще всю раздразнишь стаю...
—
«А, так
ты…» — «Я без души
Лето целое всё
пела».
—
«
Ты всё
пела? это дело:
Так поди же, попляши...
Мы сами, вот, теперь подходим к чуду,
Какого
ты нигде, конечно, не встречал,
И я в том спорить
буду.
Хоть римский огурец велик, нет спору в том,
Ведь с гору, кажется,
ты так сказал о нём?» —
«Гора хоть не гора, но, право,
будет с дом».
Большой собравшися гурьбой,
Медведя звери изловили;
На чистом поле задавили —
И делят меж собой,
Кто что́ себе достанет.
А Заяц за ушко медвежье тут же тянет.
«Ба,
ты, косой»,
Кричат ему: «пожаловал отколе?
Тебя никто на ловле не видал». —
«Вот, братцы!» Заяц отвечал:
«Да из лесу-то кто ж, — всё я его пугал
И к вам поставил прямо в поле
Сердечного дружка?»
Такое хвастовство хоть слишком
было явно,
Но показалось так забавно,
Что Зайцу дан клочок медвежьего ушка.
Один другого злей; и хоть
ты ангел
будь,
Так не минуешь с ними драки».
Ты, сказывают,
петь великий мастерище:
Хотел бы очень я
Сам посудить, твоё услышав пенье,
Велико ль подлинно твоё уменье?»
Тут Соловей являть свое искусство стал:
Защёлкал, засвистал
На тысячу ладов, тянул, переливался...
Как!
быв честным Котом до этих пор,
Бывало, за пример
тебя смиренства кажут, —
А
ты… ахти, какой позор!
Тогда в свою чреду,
ты столько б возросло,
Усилилось и укрепилось,
Что нынешней беды с
тобой бы не случилось,
И бурю, может
быть,
ты б выдержать могло...
У всякого талант
есть свой:
Но часто, на успех прельщаяся чужой,
Хватается за то иной,
В чём он совсем не годен.
А мой совет такой:
Берись за то, к чему
ты сроден,
Коль хочешь, чтоб в делах успешный
был конец.
И
буду, может
быть, ещё я веки течь,
Когда уже
тебя не
будет и в-помине,
И о
тебе совсем исчезнет речь».
И чем
ты яростней пылаешь,
Тем ближе, может
быть, к концу».
Вот Мишенька, не говоря ни слова,
Увесистый булыжник в лапы сгрёб,
Присел на корточки, не переводит духу,
Сам думает: «Молчи ж, уж я
тебя, воструху!»
И, у друга на лбу подкарауля муху,
Что силы
есть — хвать друга камнем в лоб!
Суди ж, как
буду я любить твоих детей!» —
«Коль это», говорит Крестьянин: «и не ложно,
Всё мне принять
тебя не можно...
Где
ты был?» —
«В Кунсткамере, мой друг!
Писатель, счастлив
ты, коль дар прямой имеешь:
Но если помолчать во время не умеешь
И ближнего ушей
ты не жалеешь:
То ведай, что твои и проза и стихи
Тошнее
будут всем Демьяновой ухи.
«Соседка, слышала ль
ты добрую молву?»
Вбежавши, Крысе Мышь сказала: —
«Ведь кошка, говорят, попалась в когти льву?
Вот отдохнуть и нам пора настала!» —
«Не радуйся, мой свет»,
Ей Крыса говорит в ответ:
«И не надейся попустому!
Коль до когтей у них дойдёт,
То, верно, льву не
быть живому:
Сильнее кошки зверя нет...
«Негодный!» он кричит однажды: «с этих пор
Ты будешь у меня обтёсывать тычину,
А я, с моим уменьем и трудом,
Притом с досужестью моею,
Знай, без
тебя пробавиться умею
И сделаю простым ножом, —
Чего другой не срубит топором».
Когда не хочешь
быть смешон,
Держися звания, в котором
ты рождён.
Простолюдин со знатью не роднися:
И если карлой сотворён,
То в великаны не тянися,
А помни свой
ты чаще рост.
Мальчишка, думая поймать угря,
Схватил Змею и, во́ззрившись, от страха
Стал бледен, как его рубаха.
Змея, на Мальчика спокойно посмотря,
«Послушай», говорит: «коль
ты умней не
будешь,
То дерзость не всегда легко
тебе пройдёт.
На сей раз бог простит; но берегись вперёд,
И знай, с кем шутишь...
Как ветры
будут спать, отправь
ты корабли,
Я неподвижнее тогда земли».
Ищи кого иного
ты провесть,
От нас
тебе была уж честь.
Скажи, в чём
есть тут главное уменье?» —
«В том», отвечал сосед:
«Чего в
тебе, кум, вовсе нет...
Тебе, ни мне туда не влезть,
И нам каштанов тех не
есть!» —
«И, милый, да на что́ ж догадка!
—
«Неблагодарная!» примолвил Дуб ей тут:
«Когда бы вверх могла поднять
ты рыло,
Тебе бы видно
было,
Что эти жёлуди на мне растут».
Какую службу
ты несёшь?»
«На счастье грех роптать», Жужутка отвечает:
«Мой господин во мне души не чает;
Живу в довольстве и добре,
И
ем, и
пью на серебре...
Да чем же
ты, Жужу, в случа́й попал,
Бессилен
бывши так и мал,
Меж тем, как я из кожи рвусь напрасно?
Лишь
спой мне что-нибудь:
тебе я волю дам
И отпущу гулять по рощам и лесам.
Так души низкие,
будь знатен, силен
ты,
Не смеют на
тебя поднять они и взгляды;
Но упади лишь с высоты:
От первых жди от них обиды и досады.
И как я ни мала кажусь,
А, может
быть, подчас
тебе и пригожусь».
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред
тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!