Неточные совпадения
— Ну, теперь-то наказывать вам самим, пожалуй что, и не придется: он
уж и так наказан, —
заметил с подобающею скромностью священник.
Студент немножко сконфузился, почувствовав при этих словах маленькую неловкость: показалось оно ему больно
уж оригинальным; но он тотчас же и притом очень поспешно постарался сам себя успокоить тем, что это,
мол, и лучше, — по крайней мере без всяких церемоний, и что оно по-настоящему так и следует.
Студента начинало покоробливать от всех этих расспросов и замечаний, так что он
уже стал недоуменно и вопросительно поглядывать на Устинова: что,
мол, все это значит? куда и к кому,
мол, завел ты меня?
Иные отказывались от билетов, говоря, что возьмут потом или что
уже взяли, другие поприсылали их обратно — кто при вежливо извинительных записочках, выставляя какое-нибудь благовидное препятствие к посещению вечера, а кто, то есть большая часть, без всяких записок и пояснений, просто возвращали в тех же самых, только
уже распечатанных конвертах, чрез своего кучера или с горничною, приказав сказать майору, «что для наших,
мол, господ не надо, потому — не требуется».
Одурманенный вином и успехом, Шишкин шел
уже на эстраду с тем, чтобы повторить «Орла», как вдруг из одного конца залы
смело раздалось резкое шиканье.
Думают, что все так глупы и слепы, что никто ничего не
замечает!» Фелисата Егоровна в ужасе качает головой, и идет рассказывать — как противная Ярыжникова, в неприличной позе, за кулисами шепталась и целовалась, и обнималась со своим аманом, а на следующий день весь город
уже уверял, что madame Ярыжникова делала в кулисах такое, про что и сказать невозможно.
Устинов глянул на старика и
заметил, что он видимо изменился за последнее время: сивая щетинка на бороде
уже несколько дней не брита, чего прежде никогда не случалось, лицо слегка осунулось и похирело, в глазах порою на мгновение мелькало легкою тенью нечто похожее на глухую затаенную кручину. При взгляде на Петра Петровича Устинову стало еще грустнее.
И старик торопливым шагом побрел от ворот, где провожал его глазами удивленный дворник. Устинов пошел следом и стал
замечать, что Лубянский усиленно старается придать себе бодрость. Но вот завернули они за угол, и здесь
уже Петр Петрович не выдержал: оперши на руку голову, он прислонился локтями к забору и как-то странно закашлялся; но это был не кашель, а глухие старческие рыдания, которые, сжимая горло, с трудом вырывались из груди.
Шишкина так и подмывало схватиться с места и сказать ему: «Ан, нет,
мол, есть же! есть!» и показать в подтверждение полученное им письмо и деньги и для окончательной убедительности признаться, что сам он член тайного общества и что, стало быть, русские не совсем
уж круглые дураки и презренные рабы, какими изволит изображать их господин Свитка. Однако же попридержал на время свою прыть «под страхом неминуемой ответственности».
— Ну,
уж что сказано раз… так
уж нечего говорить, — пробурчал наконец Ардальон сквозь зубы, в каком-то раздумье. — Да, пожалуйста, слезы-то в сторону! — прибавил он,
заметив, что невеста вытерла платком свои глаза; — терпеть не могу, когда женщины плачут: у них тогда такое глупое лицо — не то на моченую репу, не то на каучуковую куклу похоже… Чего куксишь-то? Полно!.. Садись-ка лучше ко мне на колени — это я, по крайности, люблю хоть; а слезы — к черту!
В двенадцатом часу он
уже был на палубе и все старался держаться более за трубою, по ту сторону борта, которая обращена к Волге. Ему не хотелось, чтобы кто-либо из знакомых мог
заметить его: он думал избежать обыкновенных в этих случаях расспросов.
То насупятся тихие горы к самой воде почти отвесными скалами, то разодвинутся
узким глубоким ущельем, в котором взор
замечает другие, за другими третьи курчавые и сизо-темные лесистые вершины.
— В чем? И сам не знаю, ваше сиятельство! — вздохнул и развел руками философ. — Но вы, как и я же, успели
уже, вероятно,
заметить, что здесь все как будто в чем-то виноваты пред вашим сиятельством; ну, а я человек мирской и вместе со всеми инстинктивно чувствую себя тем же и говорю: «виноват!» Я только, ваше сиятельство, более откровенен, чем другие.
— Выдумка довольно оригинальная, —
заметил он сквозь зубы, — но не слишком ли
уж много для какого-нибудь студента?
— Колтышке можно объяснить это вполне откровенно, — продолжал Свитка; — это настолько порядочный и честный человек, что он, во-первых, никак не лишит вас этого убежища, во-вторых, никому и ни за что не выдаст вас. В этом
уж мы на него
смело можем положиться. Но… Колтышко, повторяю вам еще раз, ровно ничего не знает (последние слова были произнесены с особенною многозначительностью). Вы помните нечто из моих вчерашних интимных сообщений?
— Согласен; но это
уже цель, оправдывающая средства, —
заметил Хвалынцев.
Было у них двое детей — двое мальчиков, и родители с обоюдного своего согласия порешили, что пора,
мол, для мальчиков взять гувернера, который был бы заодно
уж и учителем.
Ардальон сразу огорошил князя такою новостью, что все журналисты,
мол, сволочь, эксплуататоры честного труда и вдобавок ни уха, ни рыла не смыслят, и что гораздо лучше взять да основать свой собственный отдельный и независимый орган, и в нем
уже невозбранно печатать все, чего только душа пожелает.
— Ну, так в чем же, голубчик мой, помощь-то? Говорите — я все готов… все что могу… располагайте мною! — заговорил он вдруг мягко и ласково. В душе его в эту самую минуту незаметно проползло своекорыстное соображеньице, что к чему же,
мол, совсем
уж отталкивать от себя эту молодую и хорошенькую Нюточку?
Обыкновенно никакой прислуги в коммуне не водилось, потому что, сколько ни нанимали ее, ни один человек более трех-четырех дней решительно был не в состоянии у них выжить. Поживет, поглядит да и объявит: «Нет
уж,
мол, пожалуйте мне мой пашпорт».
Но эти отношения обходились как-то всеобщим молчанием, словно бы все
уж так условились, чтобы о них не упоминать и не
замечать их существования.
Устинов досадливо замолчал и шел несколько времени, не проронив слова. И по его лицу, и по его тону Стрешнева
заметила, что в нем искренно высказывается теперь все то, что давно
уже успело накипеть на сердце.
Мы еще вменяли себе в гражданский долг делать им грациозные книксены, приправленные сентиментальными улыбками. Мы слыхали только, что поляки хотят свободы — и этого словца для нас было
уже достаточно, чтобы мы, во имя либерализма, позволили корнать себя по Днепр, от моря до моря. Они говорили нам, что «это,
мол, все наше» — мы кланялись и верили. Не верить и отстаивать «захваченное» было бы не либерально, а мы так боялись, чтобы кто не подумал, будто мы не либеральны.
К этому времени не осталось
уже ни одного имени незаплеванным, ибо вернейшее средство прослыть прогрессистом заключалось в том, чтобы ругаться над достойными людьми: значит,
мол, я достойнейший, если достойных забрызгиваю грязью.
И снова стал он ходить по комнате и придумывать нечто полновеснее, о среди этих раздумываний пришла ему вдруг мысль: «А что как ничего этого не удастся?.. Как если Фрумкина-то возьмут, подержат-подержат, да и выпустят, а он тогда вернется к нам — го-го, каким фертом!.. Не подходи! Да как начнет опять каверзы под меня подводить?.. Тут
уж баста!.. Вся эта сволочь прямо на его стороне будет… Как же,
мол, мучился, терпел… сочувствие и прочее…»
— Э! это
уж не хорошо!.. Не одобряю! —
заметил грабя, качая головой. — Тогда бы ты, значит, лишил меня удовольствия скушать с тобою этот обед. За что же так?.. Это
уж было бы не по-приятельски!
Фасад министерства стоял под ветром, и потому языки огненного пламени, выкатывавшиеся из всех окон верхнего и среднего этажей, плавно подымались вверх, и
уже оттуда ветер
метал их во все стороны.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я
замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Она зари не
замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, //
Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор
уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав на пир огромный, //
Уж был сердит. Но, девы томной //
Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И
уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он стал чертить в душе своей // Карикатуры всех гостей.
Она его не
замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома принимает, // В гостях с ним молвит слова три, // Порой одним поклоном встретит, // Порою вовсе не
заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль //
Уж не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, // Те хором шлют его к водам.
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это было
смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов на русском нет; // А вижу я, винюсь пред вами, // Что
уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.