Неточные совпадения
Для их же собственной пользы и выгоды денежный выкуп за душевой надел заменили им личной работой, — не желают: «мы-де ноне вольные и баршшыны не хотим!» Мы все объясняем им,
что тут никакой барщины нет,
что это не барщина, а замена выкупа личным трудом в пользу помещика, которому нужно же выкуп вносить,
что это только
так, пока — временная мера, для их же выгоды, — а они свое несут: «Баршшына да баршшына!» И вот, как говорится, inde iraе [Отсюда гнев (лат.).], отсюда и вся история… «Положения» не понимают, толкуют его по-своему, самопроизвольно; ни мне, ни полковнику, ни г-ну исправнику не верят,
даже попу не верят; говорят: помещики и начальство настоящую волю спрятали, а прочитали им подложную волю, без какой-то золотой строчки,
что настоящая воля должна быть за золотой строчкой…
Но… опытный наблюдатель мог бы заметить,
что полковник Болеслав Казимирович Пшецыньский сказал это «жаль»
так,
что в сущности ему нисколько не «жаль», а сказано оно лишь для красоты слога. Многие губернские дамы
даже до пугливого трепета восхищались административно-воинственным красноречием полковника, который пользовался репутацией хорошего спикера и мазуриста.
Увы!.. этот блестящий и в своем роде — как и большая часть молодых служащих людей того времени —
даже модно-современный адъютант,
даже фразисто-либеральный в мире светских гостиных и кабинетов, который там
так легко,
так хладнокровно и
так административно-либерально решал иногда, при случае, все вопросы и затруднения по крестьянским делам — здесь, перед этою толпою решительно не знал,
что ему делать!
И
что досаднее всего, — это держимордничество проявилось как-то
так внезапно, почти само собою,
даже как будто независимо от его воли, и теперь, словно сорвавшийся с корды дикий конь, пошло катать и скакать через пень в колоду, направо и налево,
так что юный поручик,
даже и чувствуя немножко в себе Держиморду, был уже не в силах сдержать себя и снова превратиться в блестящего, рассудительного адъютанта.
Либерально-почтительный адъютант был того же мнения и в душе
даже как будто подбодрился тем,
что в
такую минуту близ него есть люди, разделяющие его собственное убеждение.
Лихой полицмейстер Гнут (из отчаянных гусаров) на обычной паре впристяжку (известно,
что порядочные полицмейстеры иначе никогда не ездят как только на паре впристяжку), словно угорелый, скакал сломя голову с Большой улицы на Московскую, с Московской на Дворянскую, с Дворянской на Покровскую, на Пречистенскую, на Воздвиженскую,
так что на сей день не успел
даже завернуть и в Кривой переулок, где обитала его Дульцинея.
— Непременно… и
даже сегодня… Мой долг — быть там! — немножко рисуясь, ответил барон, внутренно весьма довольный собою по двум причинам: во-первых,
что успел отчасти заявить свою будущую неустрашимость, а во-вторых, тем,
что возбудил участие и
даже опасение за свою личность
такой прелестной особы. В эту минуту он почувствовал себя, в некотором роде, героем.
Волоса ее точно
так же были острижены; но то,
что довольно еще шло к молодому личику хозяйки, вовсе уж было не к лицу ее двадцатисемилетней гостье, придавая всей физиономии ее не то какой-то птичий, не то — деревянно-кукольный и
даже неприятный характер.
— Какое! и слушать ничего не хочет, и не верит. Ведь он, — говорю вам, бог для них. Совсем забрал в руки девочку,
так что в последнее время со мною
даже гораздо холоднее стала, а уж на
что были друзьями.
— Во-вторых, — продолжал Кулькевич, не обратив внимания на это возражение, — мне кажется,
что такой вопрос
даже оскорбителен для самого господина Шишкина.
— Не стоит, мой ангел, ей-Богу, не стоит! — промолвил он с равнодушной гримасой; — ведь уж коли всю жизнь не брал пистолета в руки,
так с одного урока все равно не научишься. Да и притом же… мне
так сдается…
что в человека целить совсем не то,
что в мишень, хоть бы этот человек был
даже и Феликс Подвиляньский, а все-таки…
Предводитель князь Кейкулатов
даже расчихался от смеху, а Непомук хохотал всей утробой и всем сопеньем своим,
так что трудно было решить,
чего издает он более: хохоту или сопенья?
«Нет, надо будет взять другие меры!.. Непременно другие меры!» — советовал он самому себе. Но какие именно будут эти предполагаемые меры, старик не определял, и
даже будто избегал
такого определения: он только как бы утешал и баюкал себя тем,
что меры непременно должны быть другими. «Хорошо бы всех этих господ тово… в шею! — показал он выразительным жестом, — чтобы и духом их тут не пахло! тогда будет отлично… тогда все как нельзя лучше пойдет!.. Да-да, непременно другие меры»…
Старика словно ветром шатнуло,
так что он едва успел ухватиться за перила. Это было слово, которого он сам себе не смел выговорить, предположение, которого страшился, вопрос, которого
даже не дерзал он задать себе. Несколько секунд простоял Петр Петрович в немом раздумье и, наконец, снова повернулся к Лидиньке.
— Экая важность,
что у него! — возразила девушка, успевшая уже оправиться и
даже несколько успокоиться и облегчить себя тем,
что отец
так мягко встретил ее. —
Что у него,
что в другом месте, — не все ли равно? А зачем притесняешь меня? Кабы ты больше уважал мои человеческие права, я бы не ушла от тебя. А ушедши, куда же мне было деваться? Конечно, к Полоярову, потому мы друзья с ним.
Кто были эти они — Шишкин не знал, и как ни бился со вчерашнего вечера, все-таки никак не мог определить себе их
даже приблизительно; но при этом в нем почему-то поселилось твердое убеждение,
что они сила, ворочающая очень большими и могучими средствами.
Вера ее в Полоярова была безгранична: уж если он сказал, уже если он
что сделал, значит, это
так и должно, значит, иначе и быть ничего не может, и все,
что ни сделает он, все это хорошо, потому
что Полояров не может сделать ничего дурного, потому
что это человек иного закала, иного развития, иного ума,
даже просто, наконец, иной, совсем новой породы, тем более,
что и сам он называл себя «новым человеком».
— Тут нет, мне кажется, ни лучше, ни хуже, — столь же серьезно продолжала девушка. — Может быть, я
даже могла бы полюбить и очень дурного человека, потому
что любишь не за что-нибудь, а любишь просто, потому
что любится, да и только. Знаете пословицу: не пó хорошу мил, а пó милу хорош. Но дело в том, мне кажется,
что можно полюбить раз, да хорошо, а больше и не надо! Больше, уж это будет не любовь, а Бог знает
что! Одно баловство, ну, а я
такими вещами не люблю баловать.
Они ни разу
даже не подумали об этом чувстве, ни разу не позаботились заглянуть вовнутрь себя и дать себе отчет о том,
что это
такое; слово «люблю» ни разу не было сказано между ними, а между тем в этот час оба инстинктивно как-то поняли,
что они не просто знакомые, не просто приятели или друзья, а что-то больше, что-то ближе, теплей и роднее друг другу.
Власти на это возражают,
что хотя и точно депутаты арестованы, только никак не по их распоряжению,
что они, власти, тут ровно ни при
чем и не знают
даже, как и кем произведены аресты депутатов, и
что, наконец, если они и арестованы, то отнюдь не как депутаты, а как зачинщики и
что поэтому пусть господа студенты пожалуйста нимало не тревожатся и сделают
такое одолжение — удалятся во двор и продолжают свои прения.
Депутаты соглашаются,
что и в самом деле закрыт и
что поэтому власти, пожалуй, и могут думать,
что студентов не существует,
что они, депутаты,
даже готовы на время согласиться в этом с властями, но в
таком случае зачем же вы призвали убеждать нас попечителя?
— Сегодня утром
даже в университет нарочно съездила, но там Бог знает
что такое: все заперто… солдаты… останавливают, не пропускают,
так ничего и не добилась!
Некоторые вестовщики распространяли, под рукой, слухи, будто студентов в крепости пытают,
что их будут ссылать в Сибирь, расстреливать, и много еще подобных нелепостей, и эти последние нелепости, точно
так же, как и вести основательные, находили-таки свое приложение в некоторых сферах общества и распространялись
даже усерднее и скорее,
чем известия более положительного и разумного свойства.
— Ну, это
так, одна только любезная фраза! — улыбнулась Цезарина, — а шутки в сторону; я думаю, вы
таки скучаете. Ведь он
так усердно посвятил себя занятиям с моим сыном, — обратилась она к Чарыковскому, —
так ревностно предался своему делу,
что вот уже более недели, как никуда не показывается, никуда
даже из дому не выходит!
В нервно возбужденном состоянии вышел он на улицу вместе со Свиткой. Услужливый Свитка, под тем предлогом,
что давно не видались и не болтали, вызвался пройтись с ним, по пути. Хвалынцеву более хотелось бы остаться одному, со своею мучающею, назойливою мыслью, но Свитка
так неожиданно и с
такой естественной простотой предложил свое товарищество,
что Константин Семенович, взятый врасплох, не нашел
даже достаточного предлога, чтобы отделаться от него. Ночь была ясная и звездная.
— О! если
такой найдется и если сумеет быть действительно героем, — тихо говорила она, с тою же блуждающей по лицу грустно-раздумчивой улыбкой; — да я не знаю, на
что бы я решилась для
такого человека! Вся благодарность польки…
даже… вся душа, все сердце, вся жизнь, вся любовь моя принадлежала бы этому человеку!..
Если вы
даже и будете знать,
что такой-то, например, принадлежит к организации, то все-таки отнюдь не выдавайте ему себя; разве уж будет вам поручено какое-либо дело лично к нему — ну, в этом случае можно открыться, и то потому только,
что необходимость заставит.
На баррикадах вы жертвуете только собою и получаете в награду красивое имя отважного героя; здесь же вы точно
так же жертвуете собою,
даже лучшею частью своего нравственного я, своим именем, своей честью, и охраняете сотни, тысячи людей, спасаете от погибели, может быть, самое дело и в награду за все несете общественное презрение слепых глупцов и непосвященных, пользуетесь именем подлеца и шпиона: в
чем же более жертвы?
«Эге,
так барышня
даже и на квартиру прискакала… Это неудобно!» — подумал себе Свитка, выслушав все эти новости, после
чего еще более сознал необходимость поскорее удалить Константина от возможности преждевременной встречи.
Хвалынцев все это солгал, ради пущего удостоверения в справедливости слов своих, но солгавши раз, и в этой лжи как бы
даже порисовавшись пред нею в новом положении, он как будто сам поверил в истину сказанного; ему вдруг и самому стало казаться,
что все это точно
так и есть,
что он точно зачислен и уже служит.
Она не изукрашивала его, не глядела на него сквозь радужную призму, словом, не творила себе из него кумира, и между тем
так много и глубоко полюбила его, —
даже глубже и более,
чем сама могла думать до дней, последовавших за окончательной разлукой.
Мы с вами знавали ее в Славнобубенске пустою и несколько эксцентричною болтуньей; но тем-то мне и горше,
что даже эта пустельга делает дело насколько может и умеет делать,
что даже и она нашла себе его, а я, грешная, остаюсь только при одних исканиях да добрых порываньях, от которых в результате все-таки нуль оказывается.
Родитель
даже очень полюбил своего зятька и по прошествии трех лет отписал ему,
что так как его родительское здоровье становится плохо, то и хотел бы он последние дни свои провести с детьми и внуками, а посему выходи-ко в отставку и перебирайся ко мне в деревню.
Со скуки Сусанне Ивановне казалось
даже,
что она очень привязана к Малгоржану,
что без него она жить не может;
что он первый, который «понял, разбудил и воззвал ее к новой жизни»,
что он всегда, —
даже и до своего появления в их доме, был ее идеалом,
что она всегда стремилась к
такому идеалу и только теперь обрела его.
— Могу! — ответил он решительно и
даже не без веселости. — Се сон де пустяки. Мы всю эту штуку вам во как обделаем! И овцы будут целы, и волки сыты. Это я все могу, а только ты, Нюта, не сердись. Дутье-то в сторону! А лучше протяни-ка лапку старому другу!.. Честно и открыто протяни! От сердца! Ну, Нюта!..
Что же?.. Я жду!.. — ласково понудил он, после короткого выжидательного молчания, подставив ей свои ладони. — Хочешь услуги от меня,
так мирись!
Нюточка, пока еще не знала,
что такое мать, не противоречила Ардальону и
даже соглашалась с ним, находя,
что это, конечно, всего удобнее, хотя в душе у нее какое-то смутное чувство и шептало в то же самое время,
что такой удобный расчет с будущим существом сдается почему-то и не совсем удобным.
— Ну,
что ж
такое имя?.. Не все ли равно имя? Ну, вздумается мне его «Чесноком» назвать, ну и будет Чесноком!.. Чеснок —
чем же не имя? Преотличное имя! И очень
даже благозвучно выходит.
— Да вот, приглядываю по силам; уж и то, говорю вам, всю практику бросила на это время… Оставить-то не на кого…. Ну, тоже доктор — спасибо ему — навещает пока, а
что господин Полояров,
так очень
даже мало ездят; я просто удивляюсь на них… Эдакой, подумаешь, ученый, умный человек, писатель, и никакого сострадания!.. Как
даже не грешно!..
— Одного я только боюсь, — совсем уже тихим шепотом прибавила она, помолчав немного, — вида-то у нее при себе никакого нет; и когда я спросила про то господина Полоярова,
так они очень
даже уклончиво ответили,
что вид им будет; однако вот все нет до сей поры. А я боюсь,
что как неравно — не дай Бог — умрет,
что я с ней тут стану делать-то тогда без вида? Ведь у нас
так на этот счет строго,
что и хоронить, пожалуй, не станут, да еще историю себе с полицией наживешь… Боюсь я этого страх как!
Расплодилось множество людей, желавших сделаться эффектными жертвами, людей, игравших роль того самого матроса, который до того любил генерала Джаксона,
что, не зная,
чем бы лучше доказать ему любовь свою, бросился с высоты мачты в море, провозгласив: «Я умираю за генерала Джаксона!» — И это великое множество, бесспорно, были в большинстве своем
даже хорошие и честные люди, и о них можно разве пожалеть,
что такой энтузиазм не нашел себе тогда более достойного применения.
«Между молодыми людьми в последнее время нам случалось встречать
таких господ, которые проповедуют,
что наука сама по себе не только бесполезна, но
даже вредна, потому
что отвлекает умы от других, более плодотворных сфер деятельности.
Метеор известен был в свете под именем графа Слопчицького, а в польском кружке его титуловали просто графом Тадеушем, то есть звали одним только именем, ибо метеор был настолько популярен,
что достаточно было сказать «наш грабя Тадеуш» — и все уже хорошо знали, о ком идет речь, и притом же совокупление титула с одним только собственным именем, без фамилии выражает по-польски и почтение, и дружелюбность, и
даже право на некоторую знаменитость: дескать, все должны знать, кто
такой граф Тадеуш: как, например, достаточно сказать: князь Адам, или граф Андрей — и уже каждый, в некотором роде, обязан знать,
что дело идет о князе Чарторыйском и о графе Замойском.
Однако, через пять минут, увлеченный жаром своего рассказа и
таким внимательным,
даже приятельски завистливым участием друга Тадеуша, выболтал,
что «моя — де Сусанна — это божество! вдова гусарского полковника барона Стекльштрома (полковника и барона он прибавил для пущей важности),
что эта прелесть готова ему всем пожертвовать,
что она влюблена в него без памяти,
что вообще, это — добрейшее и благороднейшее существо из всех, каких он только знал на свете, существо, которое ни в
чем не умеет отказывать, и вот доказательство: эти триста рублей, пожертвованные в пользу народного дела, но… одно лишь бесконечно жаль: москéвка!
Члены коммуны чуть ли
даже не единодушно были убеждены,
что этот вечный труженик способен только смотреть за книжным магазином, корпеть над конторскими книгами и счетами, да еще по принципу добровольно измозжать плоть свою, а он вдруг чем-то еще
таким занимался, за
что люди знакомятся с секретными комнатами близ Цепного моста.
Как ни убеждали ее сидеть дома, как ни уверял ревнивый Малгоржан,
что это
даже подлость не сидеть, когда все сидят, Сусанна все-таки урывалась из коммуны и возвращалась только поздним вечером.
Устинов, широко раскрыв и рот, и глаза,
даже отшатнулся назад от изумления: столь неожиданно и нелепо было это признание! Логика его просто отказывалась понять
такое дикое, ни с
чем не сообразное действие. — Донос на самого себя!
— Pardon!.. [Простите! (фр.).] Сию минуту-с!.. — с предупредительной любезностью и
даже не без известной грации полуобернулся тот к учителю и снова заговорил с Полояровым. — Очень жаль мне вас, господин Полояров, но все-таки должен я вам сказать,
что в результате всего этого дела вы сами приготовили себе весьма печальные последствия.
— Анзельм! Отвори мне сейчас, говорю тебе! — настойчиво и громко заговорила она, с силою дергая дверную ручку,
так что если б Анзельм
даже спал глубоким сном, то не мог бы не проснуться от стука и шума.
— Мало того,
что не хорошо, пусть будет это
даже подлость и преступление! Допускаю; пусть
так! — говорил Тадеуш, сдвинув свои брови. — Но подлость против заклятого, потомственного врага не есть подлость! Преступление против москаля не есть преступление! Это есть законная, святая месть! Это есть подвиг.
Все это минутами еще более кололо и щемило душу Бейгуша. Давешние убеждения и доводы пана грабе разбивались об это простое,
даже мало сознающее себя чувство любви и безграничной привязанности, которое
таким ярким огнем горело для Анзельма в сердце Сусанны. Но
чем ясней делалось в нем сознание этого простого и столь глубокого чувства, тем хуже и темней на душе становилось ему, тем гнуснее представлялась недавняя комедия с деньгами…