Неточные совпадения
Кроме того,
что уже известно читателю, а именно,
что Хвалынцев принадлежит к числу дворян и средней руки землевладельцев Славнобубенской губернии, надобно знать еще,
что он четвертого курса университетский студент и ездил недавно на родину хоронить одинокого дядю да разделиться с сестрой своей оставшимся
после покойника наследством.
После столь энергического приступа к делу поручику показалось,
что он уже достаточно задал предварительного страху и
что теперь мужики будут чувствовать к его особе достодолжное уважение.
— Ха, ха, ха! — изящно смеялся он, немножко в нос и немножко сквозь зубы, как только и умеют смеяться
после обеда одни высокоблаговоспитанные люди. — Бунт, восстание!.. ха, ха, ха!.. Этот полковник, должно быть, большой руки трус… Зачем он там?.. Да и вообще, скажите мне,
что это? Я давеча не успел хорошенько расспросить у вас.
—
Что ж это плохо собираются! — суетливо пищал дохленький блондинчик, то обращаясь к окружающим, то на цыпочках устремляя взгляд вдаль по улице. — Ай-ай, господа, как же это так!.. Наши еще не все налицо… Пожалуйста же, господа, смотрите, чтобы все так, как условлено!.. Господа!.. господа!
после панихиды — чур! не расходиться!.. Пожалуйста, каждый из вас пустите в публике слух, чтобы по окончании все сюда, на паперть: Ардальон Михайлович слово будет говорить.
— Чего-с ужасно? Порка-то? Ничего! Это ихнему брату даже полезно иногда бывает. Нас ведь тоже посекали, бывало, — это ничего!.. Оно, знаете ли, эдакое спартанское воспитание, пожалуй, и не вредит: для будущего годится, потому — мальчишка
после этого, гляди, озлобится больше, а это хорошо — злоба-то!
— А ведь я к пану за советом! —
после небольшого молчания начал Пшецыньский, закурив новую сигару. — Ксендз каноник знает,
что сегодня у Покрова служилась панихида по убитым в Снежках?
Но оказалось,
что майора теперь, пожалуй, не скоро сдвинешь с точки его разговора. Петр Петрович тоже попал на любимую свою тему и завербовал в разговор Татьяну Николаевну да Устинова с Хвалынцевым. Он толковал своему новому знакомому о воскресной школе, которую, наконец-то, удалось ему,
после многих хлопот и усилий, завести в городе Славнобубенске. Эта школа была его создание и составляла одну из первых сердечных его слабостей.
На душе Хвалынцева, особенно
после маленькой истории с песней, было как-то смутно и неловко, словно бы он попал в какое место не вовремя и совсем некстати, так
что, только очутившись на свежем воздухе, грудь его вздохнула легко, широко и спокойно.
— А теперь-то он
что же? — продолжал Хвалынцев, которого
после всего этого заинтересовала несколько личность Полоярова.
— Вот, и судите тут
после этого! Ругают человека за то только,
что жандармский мундир носит! — горячо увлекался Петр Петрович, показывая всем и каждому из своих друзей письмо полковника, — а он хоть и поляк, а посмотрите-ка, получше многих русских оказывается!.. А вы ругаете!
— Господа! — возвысил он голос, —
после того,
что сказано здесь самим Шишкиным, я не считаю нужным отвечать на обвинение господина Устинова: пускай он сам назовет его достойным именем.
— Господин Устинов! — самым официальным образом обратился он к Андрею Павловичу. — Наш друг, Подвиляньский, поручил передать вам,
что после всего того,
что мы узнали об вас вчера самым положительнейшим образом, он с вами не дерется: порядочный и честный человек не может драться со шпионом Третьего отделения. И оскорбление ваше, значит, само себя херит!
— Э, барышня,
что это вы такое говорите! — снисходительно усмехнулся Подхалютин, — ну, где там страдает! Наша родина вообще страдает только тремя недугами: желудком
после масленицы, тифом на Святой, по весне, да финансовым расстройством, en générale, которое, кажется, нынче перейдет в хроническое. Вот и все наши страдания.
— Поскорей не можно… поскорей опять неловко будет: как же ж так-таки сразу
после спектакля?.. Мало ль
что может потом обернуться! А мы так, через месяц, сперва Яроц, а потом я. Надо наперед отправить наши росписки, то есть будто мы должны там, а деньги прямо на имя полиции; полиция вытребует кредиторов и уплатит сполна, а нам росписки перешлет обратно. Вот это так. Это дело будет, а то так, по-татарски — ни с бухты, ни барахты! — «Завше розумне и легальне и вшистко розумне и легальне!»
Вскоре
после него вернулась домой Анна Петровна. На хмуром личике ее написано было молодое нетерпение поспешной решимости. Снимая перед зеркалом свою гарибальдийку и приглаживая короткие волосы, она даже ножкой досадливо топала. Видно было,
что ей поскорее хочется решить что-то на да или нет и
что на этот последний лад она кем-то настроена.
— Ха-ха-ха!.. Это мило! Это мне нравится! — нервно потирая руки, зашагала она по комнате. — Ну, так я же тебе говорю,
что я не желаю, не хочу — слышишь ли, папахен? — не хочу, чтоб у нас в доме бывал этот шпионишка!
После этого к нам ни один порядочный человек и носу не покажет. Мне уж и то говорят все!..
Да
что же я за дрянь-то
после этого!..
При дальнейших размышлениях выходило,
что и у Нюточки не совсем-то ловко взять деньги: станет подозревать, догадается, пойдут слезы, драмы и прочее, а лучше махнуть так, чтоб она узнала об этом только по письму, уже
после отъезда; тогда дело короче будет.
Вернувшись домой, Ардальон наказал хозяйке,
что кто бы его ни спрашивал, а особенно Затц и Лубянская, говорить всем «дома нет и когда будет — неизвестно и комната его заперта, и ключ унес с собою».
После таковой меры предосторожности он спешно упаковался, уложил в чемодан все свои пожитки да бумаги и принялся за письмо к невесте.
Графиня де-Монтеспан как женщина, играющая
после хозяйки первую роль в ее обществе, взяла на себя преимущественное право занимать графа Северина, избегая, впрочем, вопросов о его родине, ибо предположила себе,
что воспоминания о Польше должны пробуждать в нем горькое и тяжелое чувство.
— Чтó бы я сделала? — медленно проговорила она. — Во-первых, я бы не вышла иначе замуж, как только убедясь прежде в самой себе,
что я точно люблю человека,
что это не блажь, не вспышка, не увлечение, а дело крепкое и серьезное. Ну, и
после этого… мне бы уж, конечно, не пришлось полюбить другого.
Мне кажется,
что те, которые предлагают отправиться всем университетом к попечителю и требовать у него объяснений, имеют на своей стороне тот шанс,
что это — единственный возможный нам путь,
после запрещения депутатов.
— Да
что ж…
После субботней сходки мы вечером собрали свой сеймик. Утром там была прокламация… в наших заискивали. Мы положили — на время отбросить старую систему и сблизиться. Оно лучше; дело будет казаться более общим.
На сердце у него было так смутно и так тревожно: он не знал, как отнесутся теперь к нему его товарищи; он втайне боялся за свое доброе имя и сознавал,
что минута встречи с ними должна быть роковою,
что после нее нужно решиться на что-нибудь такое, чтó сразу разубедило бы их, рассеяло все предубеждения.
— Да… пожалуй,
что и так… пожалуй,
что вы и правы, — медленно и глухо проговорил наконец Хвалынцев
после некоторого раздумья над его словами.
— Ну,
что же вы? Я жду, наконец, вашего ответа! — дружески, но решительно обратился Свитка к своему гостю,
после довольно продолжительной паузы.
— Но это знамя… — заговорил он
после некоторого молчания, — отчего вы думаете,
что наш солдат не поймет таких простых и ясных слов: «за свободу вашу и нашу»? Слова общечеловеческие.
Вскоре
после этого вечера графиню Маржецкую посетил капитан Чарыковский. Когда лакей доложил о его приезде, Хвалынцев, по обыкновению, поднялся с места, чтоб удалиться в свою комнату, но Цезарина просила его остаться, предварив,
что Чарыковский из таких людей, с которыми можно отбросить в сторону подобную осторожность.
Хвалынцеву было теперь все равно где ни провести вечер, и он согласился тем охотнее,
что ему еще с обеда у Колтышко почему-то казалось, будто Чарыковский непременно должен быть посвящен в тайны Лесницкого и Свитки, а теперь — почем знать — может, чрез это новое знакомство, пред его пытливо-любопытными глазами приподнимается еще более край той непроницаемой завесы, за которой кроется эта таинственная «сила» с ее заманчивым, интересным миром, а к этому миру,
после стольких бесед с Цезариной и
после всего,
что довелось ему перечитать за несколько дней своего заточения и над
чем было уже столько передумано, он, почти незаметно для самого себя, начинал чувствовать какое-то симпатическое и словно бы инстинктивное влечение.
— Я ваш и душой и телом! делайте со мной все,
что потребует польза дела, — cказал студент и почувствовал
после этих слов, словно бы какая-то гора у него с плеч скатилась.
— Оттого
что, по-моему, самая война есть величайшее зло и безобразие в человечестве, — стало быть, как же
после этого уважать ремесло и орудие этого безобразия!
— Стоять против штыков и пуль вовсе не так страшно, как кажется, — добавила она
после короткого молчания; — вот все,
что могу сказать я вам, и говорю по собственному опыту.
Он ясно сознавал всю глубокую неправду свою пред этой любящею девушкою и в том,
что его одолело новое чувство к другой женщине, и в том,
что после этой записки следовало бы сейчас же, бросив все, лететь к ней, а между тем на такой подвиг он решительно не чувствовал в себе силы.
Утром он говорил себе,
что поедет
после обеда или вечером.
Вся кровь прихлынула ей к сердцу, и застучало оно порывисто и шибко. Как стояла, так и осталась она на месте, словно бы онемела вся.
После стольких дней тщетного ожидания ей смутно представлялось,
что это действительность. Но она боялась поверить в то,
что это все наяву,
что это точно его голос.
—
Что же за цель, наконец? — тихо спросила она,
после некоторого молчания.
— Таня,
что же все это значит? —
после некоторого молчания, тихо и как бы робко обратилась она к племяннице.
Как-то довольно кстати предложил он ей несколько щекотливый вопрос: «
Что б она сделала, если бы, выйдя замуж, глубоко полюбила впоследствии другого?» Ответ был ясен и прост: «Я бы не вышла иначе, как только убедясь наперед в самой себе,
что я точно люблю человека,
что это не блажь, не вспышка, не увлечение, а дело крепкое и серьезное, и
после этого мне, уж конечно, не пришлось бы полюбить другого».
Сусанна Ивановна была в восторге и от того,
что ее увезли потайным образом, и от того,
что у нее такой хорошенький муж, в голубом гусарском долмане, и на третий день
после столь радостного события подкатила четверней к родительскому крыльцу вместе с молодым мужем в великолепном дормезе, нарочно взятом для этого случая у полкового командира.
Когда друзья посвятили Малгоржана в свой проект, то Малгоржан сильно поморщился, однако же
после довольно долгих и энергических убеждений, боясь потерять репутацию «нового человека» и уважение Луки и Моисея, склонился на их доводы, склонился с затаенным сокрушением сердца, ибо втайне ласкал себя приятною мыслию,
что эти шестьдесят тысяч в силу, так сказать, нравственного сродства с Сусанной принадлежат и ему в некотором смысле.
Бейгуш с улыбкой, в которой выражалась явная затруднительность дать ей какой-либо ответ на это, только плечами пожал; но из двух «вопросов», возбужденных Лидинькой, возник очень оживленный и даже горячий спор, в котором приняла участие большая часть присутствующих. И
после долгих пререканий порешили наконец на том,
что ни снимать салоп, ни целовать руку мужчина женщине отнюдь не должен. Лидинька искренно торжествовала.
Когда же, наконец, был порешен вопрос о поцелуе и салопе, нестройный говор затих и наступила минута мимолетного, но почти общего молчания,
что иногда случается
после долгих и горячих словопрений.
Вскоре
после этого Свитка с Бейгушем перемигнулись и взялись за шапки. Вдовушка Сусанна, с самодовольно-ленивой улыбкой выслушивая последние любезности, обращенные к ней тише
чем вполголоса, довольно крепко и не без нежности пожала на прощанье руку бравого артиллериста. Малгоржан же, не протягивая руки, удостоил его одним только сухим поклоном. Оба приятеля удалились, далеко не дождавшись окончания «вечера».
— Могу! — ответил он решительно и даже не без веселости. — Се сон де пустяки. Мы всю эту штуку вам во как обделаем! И овцы будут целы, и волки сыты. Это я все могу, а только ты, Нюта, не сердись. Дутье-то в сторону! А лучше протяни-ка лапку старому другу!.. Честно и открыто протяни! От сердца! Ну, Нюта!..
Что же?.. Я жду!.. — ласково понудил он,
после короткого выжидательного молчания, подставив ей свои ладони. — Хочешь услуги от меня, так мирись!
— Вы
что это за книжонки принесли? Азбуку? — Этого вовсе не нужно! Это все потом, как-нибудь
после, а теперь главное о развитии вашем надо позаботиться. Вы, мальчуган, например, как вас зовут?
Мигом же
после этого сообразил он,
что взятый маневр не годится,
что наглостью тут ничего не возьмешь, и потому в глубине души струсил не мало.
Канкан самый неистовый, невообразимый стал процветать с зимы 1861 года, как раз
после студентских историй, и все шел crescendo и crescendo, с шумом, с блеском и треском, так
что к весне изображаемого времени, покрытый скандальным ореолом своей блистательной славы, достиг уже полного апогея.
После этого профессор объявил,
что он будет читать. Но едва лишь сказал он эти слова, как в зале раздался свист, шиканье, шипенье, крики: «вон! долой!» и даже… площадные ругательства.
После обеда, в котором денщик Голембик показывал свое кулинарное искусство, пан грабя Слопчицький, развалясь в кресле и ковыряя в зубах с таким сибаритским видом, как будто он только
что встал из-за Лукуллового пиршества, снова завел с поручиком разговор насчет прелестной вдовушки.
Прошло несколько дней
после ареста, наделавшего столько переполоха. Сожители все ожидали,
что не сегодня — завтра нагрянут жандармы и их заберут. Каждый внезапный и порывистый звонок приводил их в смущение. И
чего так страшились эти политические жеребята, они и сами не знали, но только страшились, потому
что время тогда такое было… «Там берут, тут берут — отчего же и нас не взять?» — все думает себе Малгоржан или Анцыфров, беспрестанно возвращаясь все к одной и той же господствующей и тревожащей мысли.