Неточные совпадения
Для их
же собственной пользы и выгоды денежный выкуп за душевой надел заменили им личной работой, — не желают: «мы-де ноне вольные и баршшыны не хотим!» Мы все объясняем им,
что тут никакой барщины нет,
что это не барщина, а замена выкупа личным трудом в пользу помещика, которому нужно
же выкуп вносить,
что это только так, пока — временная мера, для их
же выгоды, — а они свое несут: «Баршшына да баршшына!» И вот, как говорится, inde iraе [Отсюда гнев (лат.).], отсюда и вся история… «Положения» не понимают, толкуют его по-своему, самопроизвольно; ни мне, ни полковнику, ни г-ну исправнику не верят, даже попу не верят; говорят: помещики и начальство настоящую волю спрятали, а прочитали им подложную волю, без какой-то золотой строчки,
что настоящая воля должна быть за золотой строчкой…
—
Ну!
что же вы стали?.. Непокорство!.. Эй, ординарцы! Взять их!
— Да помилуйте, барон, — горячо начал Непомук, как бы слегка оправдываясь в чем-то, — третьего дня мы получили от тамошнего исправника донесение,
что, по дошедшим до него слухам, крестьяне этих деревень толкуют между собой и о подложной воле, —
ну, полковник тотчас
же и поехал туда… дали знать предводителю… исправник тоже отправился на место… а теперь вдруг — опять бунт, опять восстание!..
— Ха, ха, ха! — в том
же тоне продолжал гость. — И сейчас уже войско!.. И к
чему тут войско?.. будто нельзя и без войска делать эти вещи!.. Тут главное — нравственное влияние своей собственной личности, а не войско. Я уверен,
что все это пустяки: просто-напросто мужички не поняли дела;
ну, пошумели, покричали — их за это наказать, конечно, следует… внушить на будущее время, но зачем
же войско!
— Ах, барон! Но ведь вы не знаете, — с фешенебельным прискорбием вмешалась генеральша, — вы не знаете,
что это за народ! эта прислуга, например!
Ну, на
что уже я — губернаторша — и я даже несколько терплю от моей прислуги, и я не могу узнать ее за последние годы… Конечно, со мной они еще не очень уж забываются, но… вообще эта эмансипация их совсем разбаловала… Нет, на первых
же порах надо, непременно надо показать им меры строгости, — иначе мы все небезопасны!
— Ну-у! Voilà la question!.. [Вот в
чем вопрос! (фр.).] Надо
же выразить ему наше… э-е… наше сочувствие… нашу признательность. Ведь целый край в опасности… Ваши собственные интересы: да и вы сами наконец, comme un membre de la noblesse [Как дворянин (фр.).], можете пострадать, если бы не Саксен, — ведь почем знать — все еще может случиться!..
—
Ну и исключат — так
что же? Эко горе!.. Коли есть башка на плечах, то и без гимназии пробьет себе путь, а нет башки — туда и дорога!
—
Ну, пойдем до кабинета: там теплее и покойнее… потолкуем… Я давно уж с нетерпением ждал пана, — радушно говорил ксендз, предупредительно пропуская Пшецыньского в смежную комнату. — Сядай, муй коханы, сядай на ту фотелю… ближе к камину!..
Ну, то так ладне!..
Чем же мне подчивать пана?
—
Ну, уж это и в самом деле черт знает
что! — разводил он руками; — словно бы ты у них для самого себя на бедность выпрашиваешь! Эдакое английское равнодушие! (майор полагал,
что вообще англичане все очень равнодушны). Ведь общественный
же интерес! Ведь свое
же родное, русское дело!.. Тьфу ты,
что за народ нынче пошел!
—
Ну, вот вздор какой, «не помню»!.. На прошлой неделе читал
же у меня в классе, а тут вдруг «не помню»!.. Э, батюшка, я не знал,
что вы такой трус!
—
Ну, не на таковского напал, дружочек!.. Я, признаться, с первого
же слова почувствовал это. Однако,
что ж теперь делать? — в недоумении пожал плечами учитель, — ведь вся эта штука очень сильно глупостью попахивает.
—
Ну что ж, в овраге так в овраге! И прекрасное дело! — с напускным равнодушием сказал учитель, подымаясь с постели. В сущности
же в эту минуту нечто жуткое слегка стало похватывать его за душу.
— Ха-ха-ха!.. Это мило! Это мне нравится! — нервно потирая руки, зашагала она по комнате. —
Ну, так я
же тебе говорю,
что я не желаю, не хочу — слышишь ли, папахен? — не хочу, чтоб у нас в доме бывал этот шпионишка! После этого к нам ни один порядочный человек и носу не покажет. Мне уж и то говорят все!..
— Ха-ха-ха! «боюсь»!..
Чего же тут бояться?..
Ну, и пусть его приходит!.. Я бы даже желал, чтобы он пожаловал.
— Да
чего ты так глядишь на меня, — продолжала она, ласково положив на плечо ему руку, — своя, не чужая! Все та
же,
что и прежде.
Ну, хочешь, поцелуемся?
— О, какие ты вздоры говоришь, папахен! — ласково засмеялась она. —
Ну,
чем же я себя опозорила?
Что ж, я подлость какую сделала? украла? продала кого? В
чем позор-то?
— Ах, да встань
же ты, папахен! — досадливо принялась Анна Петровна подымать старика с колен. —
Ну,
что это, право, за глупости!.. Это, наконец, скучно!.. Я рассержусь, папахен, слышишь ли? И
чего тебе от меня хочется, понять не могу!
— Папахен, милый мой! — обняла Лубянского девушка, удерживая его дрожащие руки, — ей-Богу, все это напрасно!
Ну,
что за трагикомедия? И все из-за таких пустяков!
Ну, можешь успокоиться: я все та
же и люблю тебя по-прежнему. Довольно с тебя этого?
Ну,
что же я такого бесчестного сделал против вас?
— Папахен! голубчик! Старикашка ты мой милый! — весело защебетала вдруг она, ластясь и увиваясь около отца. —
Ну вот видишь ли, как все это вдруг хорошо устроилось!
Ну, о
чем же печалиться?
Ну, улыбнись мне,
что ли! Ведь
чего же тебе еще больше? Ведь мы с ним любим друг друга!
— Папахен! — защебетала снова радостная девушка, — да
что же ты не сказал еще ни слова! Рад или не рад? Я рада! Ведь говорю тебе, я люблю его!
Ну, скажи
же нам, скажи, как это в старых комедиях говорится: «дети мои, будьте счастливы!» — с комическою важностью приподнялась она на цыпочки, расставляя руки в виде театрального благословения, и, наконец, не выдержав, весело расхохоталась.
—
Ну,
что за мерзости!.. И за
что же исключать-то тут? Ах ты, господи Боже мой!.. А я и не знал этого!
— Дело в том,
что дня через два-три мы отправимся с вами по Поволжью: где пешочком, где на лодочке, а где и конно, как случится;
ну, и станем мужичкам православным золотые грамоты казать. Понимаете-с? — прищурился Свитка. — Нынче вечером будьте у меня: я покажу вам экземплярчик, и вообще потолкуем, условимся, а пока прощайте, да помните
же хорошенько все, чтó сказал я вам.
— Ге-ге! Куда хватили! — ухмыльнулся обличитель. — А позвольте спросить, за
что же вы это к суду потянете?
Что же вы на суде говорить-то станете? —
что вот, меня, мол, господин Полояров изобразил в своем сочинении? Это,
что ли? А суд вас спросит: стало быть, вы признали самого себя?
Ну, с
чем вас и поздравляю! Ведь нынче, батюшка, не те времена-с; нынче гласность! газеты! — втемную, значит, нельзя сыграть! Почему вы тут признаете себя? Разве Низкохлебов то
же самое,
что Верхохлебов.
«
Что же, коли напечатать ее? — грустно раздумывал Полояров, очутясь уже вне кабинета, — ведь тут не более как два с половиной листа печатных, а дадут за них…
ну, много-много, коли по пятидесяти с листа… И то уж красная плата! Значит, за все сто двадцать пять, а гляди, и того меньше будет…
Что ж, пятьсот рублей цена хорошая, ведь это выходит по двести с листа. Да такой благодати вовек не дождешься!
Ну его к черту, помирюсь и на этом!»
— Ах, насчет пятисот!.. Да-с;
ну, так
что же?
—
Ну,
что же вы, хомяк эдакой! — дернула она его за рукав. — Слышали мое приказание? Давайте руку и пойдемте.
— Зверь не трогает и змея не кусает, потому им от Бога такой предел положен. Зверя ты не тронь, и он тебя не тронет. Он на этот счет тоже справедливый.
Ну опять
же кто Бога знает, тому по писанию «дадеся власть наступити на змию и скорпию и на всю силу вражию». Значит,
чего ж тут страшиться? Надо только веру имати. Сказано: «от Господа вся возможная суть».
— А
что же, милый? Гоненьев точно
что много было.
Ну, гонимы — и терпим; хулимы — утешаемся о Господе нашем. Упование наше Отец, прибежище наше Сын, покровитель есть Дух Свят, и защита наша есть сам Спаситель, равно соцарст-вующий Святой Троице. Ты вот так строптиво мыслишь: до коих, мол, пор терпеть-то?.. А
что сказано-то? Сказано: «претерпевый до конца, той спасен будет». Значит, и терпи.
— А как
же насчет теперича лесу,
ну и опять
же всяко хозяйство надо обзавести себе, избу поставить, скотинку там,
что ли — без того нельзя
же ведь, хоша и солдату, али дворовому. Это-то как
же? Сказано про то аль нет?
— Ишь, какой прыткой!.. На сук!.. За
что же это на сук?.. Душа-то ведь тоже хрещеная!.. За эти дела и кнутьем на площади порют да в каторгу шлют. Нет, это ты, брат, дуришь!.. Да
ну, ладно! Читай дале!..
— В
чем? И сам не знаю, ваше сиятельство! — вздохнул и развел руками философ. — Но вы, как и я
же, успели уже, вероятно, заметить,
что здесь все как будто в чем-то виноваты пред вашим сиятельством;
ну, а я человек мирской и вместе со всеми инстинктивно чувствую себя тем
же и говорю: «виноват!» Я только, ваше сиятельство, более откровенен,
чем другие.
— Тут нет, мне кажется, ни лучше, ни хуже, — столь
же серьезно продолжала девушка. — Может быть, я даже могла бы полюбить и очень дурного человека, потому
что любишь не за что-нибудь, а любишь просто, потому
что любится, да и только. Знаете пословицу: не пó хорошу мил, а пó милу хорош. Но дело в том, мне кажется,
что можно полюбить раз, да хорошо, а больше и не надо! Больше, уж это будет не любовь, а Бог знает
что! Одно баловство,
ну, а я такими вещами не люблю баловать.
— Господа,
чего вы! — стараясь придать себе спокойствие и хладнокровие, громко обращался к студентам стоявший рядом со Свиткой Хвалынцев. — Не стыдно ли? Студенты, мужчины!.. Стреляют?
Ну,
что же, умейте стоять честными людьми, коли дело дошло до этого!
— То-то
же и есть! — не без самодовольствия отозвался Свитка. — На товарищей имеет влияние. Когда все думали,
что будут стрелять, он стоял рядом со мною,
ну, и он был один из немногих, которые нисколько не смутились… напротив, без излишнего азарта, совсем спокойно пристыдил товарищей, и те оправились… Да, да, имеет влияние!.. И в то
же время на сознательное увлечение способен.
— Значит, уважаете, — утвердительно заключила девушка. —
Ну, так поезжайте сейчас
же на сходку! Сейчас поезжайте! Там вы сами воочию убедитесь, насколько тут правды — и если да, то постарайтесь своим поведением доказать товарищам,
что они на ваш счет заблуждаются. Поезжайте! Вот вам рука моя на счастье… Я буду ждать вас…
—
Ну, положим! — согласился он. — Но, извините за бесцеремонный вопрос: для
чего же вы это хотели?
—
Ну,
что же вы? Я жду, наконец, вашего ответа! — дружески, но решительно обратился Свитка к своему гостю, после довольно продолжительной паузы.
—
Ну, о
чем же вы так задумались? — несколько задорно и несколько насмешливо улыбнулась она.
—
Ну,
что же вы стоите? Пойдемте, говорю!
— Вы должны делать не для меня, а для дела, которому служите, — строго заметила она; — но, впрочем,
что же вас тут особенно беспокоит? Мой отъезд в Варшаву?
Ну, поезжайте и вы туда! Определяйтесь в какой-нибудь полк из тех,
что стоят в самой Варшаве; вот вам и разрешение вашей трудной проблемы!
— Потому
что, батюшка, все это в наших руках, всем мы этим орудуем! — самодовольно похвалился Бейгуш; — а вот вам кстати уж и подорожная готова. Озаботился, батюшка, сам взял, чтобы вас от лишних хлопот избавить! — объявил он, подавая Хвалынцеву бумагу, — а остальные документы все уже посланы с письмом
же. Ну-с, довольны вы такой поистине воинскою быстротою?
— Полноте-ка, Константин Семеныч! Оставьте все это! — с убеждением заговорила она, взяв его руки и ласково глядя в глаза. — Бросьте все эти пустяки!.. Ей-Богу!..
Ну,
что вам?!. Давайте-ка лучше вот
что: если вам здесь очень уж надоело, укатимте в Славнобубенск, поезжайте в имение, призаймитесь хозяйством, ей-Богу
же, так-то лучше будет!.. А то
что вдруг — служба, да еще военная, да еще в Варшаву… Нет, право, бросьте, голубчик!
— Константин Семеныч, это все не то… я чувствую,
что не то, — очень серьезно начала наконец Татьяна, поборая в себе нечто такое, чтó сильно удерживало ее от предстоящей последней попытки. — У вас что-то есть на душе, вы что-то, кажись, таите, скрываете…
Ну, скажите мне, зачем?.. Если это тяжело вам, не лучше ли облегчить себе душу?.. Предо мной вы можете говорить прямо, вы знаете меня… Ведь мы
же друзья не на ветер!
— Вот
что, ma tante, — решительно сказала она, — мы
же об этом говорить не будем… Дай ему Бог всякого счастья,
ну, и… довольно!
Ну вот, ты и верила в себя, ты и любила, и любишь,
что же ты не сделала так, чтоб он не ушел от тебя, чтоб он не увлекся другою, чтоб он любил только тебя одну,
что ж ты не сделала этого?
—
Ну, так
что же? Одета ль, раздета ль — это до меня нисколько не касается. Ко мне, пожалуй, входите сколько угодно, когда я раздет — это мне все единственно. Отворяйте
же,
что ли, говорю вам! Нужно мне вас!
—
Ну, так в
чем же, голубчик мой, помощь-то? Говорите — я все готов… все
что могу… располагайте мною! — заговорил он вдруг мягко и ласково. В душе его в эту самую минуту незаметно проползло своекорыстное соображеньице,
что к
чему же, мол, совсем уж отталкивать от себя эту молодую и хорошенькую Нюточку?
— Могу! — ответил он решительно и даже не без веселости. — Се сон де пустяки. Мы всю эту штуку вам во как обделаем! И овцы будут целы, и волки сыты. Это я все могу, а только ты, Нюта, не сердись. Дутье-то в сторону! А лучше протяни-ка лапку старому другу!.. Честно и открыто протяни! От сердца!
Ну, Нюта!..
Что же?.. Я жду!.. — ласково понудил он, после короткого выжидательного молчания, подставив ей свои ладони. — Хочешь услуги от меня, так мирись!
—
Ну, так
чего же вы!.. Вот и взялись бы!..