Неточные совпадения
— Хвалынцев? — вскинула она
на него улыбающиеся глазки, не прибавя к его
имени обычного прилагательного «господин».
Дама эта — по
имени Лидинька Затц — вместе с Полояровым жгла папиросу за папиросой и, время от времени, кидала
на него исподтишка довольно нежные взоры.
— Э, помилуйте! А наглость-то
на что? Ведь у него что ни
имя, то дурак; что ни деятель не его покроя, то подлец, продажный человек. Голос к тому же у него очень громкий, вот и кричит; а с этим куда как легко сделать себя умником! Вся хитрость в том, чтобы других всех ругать дураками. Ведь тут кто раньше встал да палку взял — тот и капрал.
— К вашему превосходительству… зная ваше доброе сердце… во
имя просвещения и человеколюбия… — неловко заговорил Петр Петрович, сбиваясь
на фразах заранее обдуманной речи.
— Господа! — возвысил он голос, — после того, что сказано здесь самим Шишкиным, я не считаю нужным отвечать
на обвинение господина Устинова: пускай он сам назовет его достойным
именем.
Дело, конечно, не обойдется без участия княжон Почечуй-Чухломинских, хотя бы ради одной представительности, заключающейся в их княжеском
имени, — ну, да и madame Гржиб, с высоты своего губернаторского величия, никогда не забывала протежировать бедным, но титулованным невестам и потому при всяком подходящем случае выдвигала их
на выставку.
Воздав достодолжную дань поклонения артистам-любителям, автор в заключение перешел к благотворительной цели спектакля «Теперь, — восклицал он, — благодаря прекрасному сердцу истинно-добродетельной женщины, благодаря самоотверженно-неусыпным трудам и заботам ее превосходительства, этой истинной матери и попечительницы наших бедных, не одну хижину бедняка посетит и озарит внезапная радость, не одна слеза неутешной вдовицы будет отерта; не один убогий, дряхлый старец с сердечною благодарностью помянет достойное
имя своей благотворительницы, не один отрок, призреваемый в приюте, состоящем под покровительством ее превосходительства, супруги г-на начальника губернии, вздохнет из глубины своей невинной души и вознесет к небу кроткий взор с молитвенно-благодарственным гимном к Творцу миров за ту, которая заменила ему, этому сирому отроку, нежное лоно родной матери.
Пишите ваше
имя на вашей дверной доске,
на вашей книге,
на ваших векселях там, что ли, — это я все понимаю; а что люди погулять поехали, так при чем тут имя-то?
По стенам, в роскошных золоченых рамах, висели разные картины весьма сомнительного достоинства, но тем не менее
на дощечках при них красовались
имена Кукука, Калама, Берне, Делароша и прочих.
Несколько выше Ставрополя,
на правом берегу, лежит деревня Жегуля, и весь заворот Волги от Жегулей до Сызрани известен под
именем Луки Самарской.
В чиновных и чиновничьих сферах проявился какой-то новый, особенный жанр: ругать наповал все, что носит
на себе русское
имя, дарить высокомерным презрением все, что отличается русскими симпатиями.
— Послушайте, Константин Семенович! — решительно подняла, наконец, она
на него свои глаза. — Хоть это все и мерзость, и глупость, но… мне кажется, оставлять без внимания такие вещи не должно. Ваше
имя, ваша честь должны стоять слишком высоко! Они не должны ни минуты оставаться под какой бы то ни было тенью!
На сердце у него было так смутно и так тревожно: он не знал, как отнесутся теперь к нему его товарищи; он втайне боялся за свое доброе
имя и сознавал, что минута встречи с ними должна быть роковою, что после нее нужно решиться
на что-нибудь такое, чтó сразу разубедило бы их, рассеяло все предубеждения.
«Но нет, и
на куртизанку не похожа: держит себя хоть и развязно, но в высшей степени прилично и с таким тактом, и потом эта глубокая почтительность, с которою к ней все относятся, — да что же наконец все это такое?!» За обедом она кстати упомянула в разговоре несколько
имен известных аристократических домов, с которыми, по-видимому, у нее было знакомство и свои отношения, и это еще более заставило студента отдалиться от предположения, что его соседка — светская куртизанка.
— Послушайте, Константин Семенович (капитан еще утром очень внимательно осведомился о его
имени и отчестве), вы не будете
на меня в претензии, если я предложу вам, вместо того чтобы провести вечер у меня, отправиться вместе к одним моим знакомым? — обратился он к студенту.
И если в этих учреждениях есть уже наши, то не должны ли мы благодарить их, преклоняться, благословлять, даже благоговеть пред великим гражданским подвигом этих самоотверженных людей, которые ради пользы великого дела не задумались навлечь
на себя общественное нерасположение, недоверие, презрение, одним словом, решились покрыть себя позором
имени шпиона.
На баррикадах вы жертвуете только собою и получаете в награду красивое
имя отважного героя; здесь же вы точно так же жертвуете собою, даже лучшею частью своего нравственного я, своим
именем, своей честью, и охраняете сотни, тысячи людей, спасаете от погибели, может быть, самое дело и в награду за все несете общественное презрение слепых глупцов и непосвященных, пользуетесь
именем подлеца и шпиона: в чем же более жертвы?
Хвалынцев чувствовал, что относительно Татьяны у него не чиста совесть, а чем дольше тянутся эти проволочки, тем не чище и тяжелее становится
на совести, но признаться в этом самому себе, беспощадно обнажить перед собою это нехорошее чувство, назвать его настоящим
именем у него духу не хватало.
Лука Благоприобретов,
имя которого красовалось
на вывеске, был ряб и вихроват.
Вдовушка Сусанна никому никогда и почти ни в чем не умела отказывать, а потому весьма охотно согласилась нанять
на свое
имя пригодную квартиру и, под видом жильцов, пускать в нее
на жительство тех людей,
на которых укажет Малгоржан и его приятели.
Имя Луки появилось
на этой вывеске по просьбе самого князя, который не хотел (хотя и не сознавался в том), чтобы его аристократическое
имя блистало
на уличной, торгашеской вывеске.
Одним словом, это был самый деятельный участник предприятия, и
имя его недаром стояло
на вывеске.
— Ну, а я уж такими пустяками не занимался-с. Человеку нашего поколения и нашего развития пожалуй что оно и стыдно бы, да и некогда заниматься подобными глупостями! Хм! говорят тоже вот, что Шекспир этот реально смотрел
на вещи! — продолжал он, благо уж
имена ему под руку подвернулись, — ни черта в нем нет реального! Во-первых, невежда: корабли у него вдруг к Богемии пристают! Ха, ха, ха!.. к Богемии!
Осмелился
на это, понятно не без разрешения, г. Шедо-Ферроти и тем стяжал себе славу: его
имя, доселе неизвестное, было связано теперь с громким
именем нашего refugié.
Но все это еще только наивно и странно; мы же
на том не остановились, мы дошли до столбов Геркулесовых. Для доказательства истинности своих «убеждений» и для вящего распространения их, мы прибегали ко всяческим насилиям: явная ложь, клевета, самовосхваление — словом, все темные силы, какие только находились в распоряжении поборников истины, были пущены в ход для зажатия рта противникам, подымавшим голос во
имя простого здравого смысла.
Должность либерально-прогрессивного доносчика, должность литературного палача, производящего торговую казнь над
именами и мнениями, стали почетными. Из разных углов и щелей повыползали
на свет Божий боксеры и спадассины нигилизма, жандармы прогресса, будочники гуманности, сыщики либерализма — все это были великие прогрессисты
на пути общественного падения!..
Через неделю Костомаров объявил, что его лекции вновь открываются в зале Руадзе. Сонм противников уже совсем было приготовился к новому великому скандалу «во
имя свободы», как вдруг
на следующий день в «Северной Почте» появилось следующее объявление.
Хотя
на петербургском горизонте появляется ежесезонно многое множество личностей, которым вообще можно дать
имя метеоров: они появляются, вертятся, иногда
на мгновенье блистают и потом исчезают неведомо куда и неведомо когда, никем не замеченные, никем не вспоминаемые,
на другой же день всеми забытые; но та личность, которую мы имеем в виду представить читателю, приобрела себе некоторую известность в петербургском свете и вообще была заметна.
Метеор известен был в свете под
именем графа Слопчицького, а в польском кружке его титуловали просто графом Тадеушем, то есть звали одним только
именем, ибо метеор был настолько популярен, что достаточно было сказать «наш грабя Тадеуш» — и все уже хорошо знали, о ком идет речь, и притом же совокупление титула с одним только собственным
именем, без фамилии выражает по-польски и почтение, и дружелюбность, и даже право
на некоторую знаменитость: дескать, все должны знать, кто такой граф Тадеуш: как, например, достаточно сказать: князь Адам, или граф Андрей — и уже каждый, в некотором роде, обязан знать, что дело идет о князе Чарторыйском и о графе Замойском.
Между тем виленские «родаки» его очень хорошо знают, что у пана грабего, кроме фантастического титула, за душою нет ни кола, ни двора и ни в едином из европейских банков никаких капиталов
на его
имя не хранится.
Его
имя, впрочем без графского титула, можно найти
на всевозможных «дворáньских адресах», в которых он свидетельствовал, если и не о верноподданстве своем, то о высоких чувствах своего «вернопреданьства».
Однажды вдовушка Сусанна исчезла и ночевать не вернулась. Малгоржан очень тревожился. Прошли еще сутки, а вдовушки нет как нет. Малгоржана уже начинали мучить некоторые темные предчувствия. Он уж замышлял было подавать в полицию объявку об исчезновении «кузинки», как вдруг
на третий день утром Лидинька Затц получила с городской почты письмо. Хотя это письмо и было адресовано
на ее
имя, но содержание его относилось ко всем вообще. Это было, в некотором роде, послание соборное.
— Как же теперь квартира? — размышлял более практичный Моисей Фрумкин. — Князь! надо, чтобы это вы теперь
на себя взяли,
на свое
имя… с квартирой-то…
— Да, да, с квартирой…
на свое
имя…
на себя взял… — бессознательно, но благодушно повторял князь, улыбаясь и хлопая глазами в одно и то же время.
Вы падете — мы запишем
на вечную память всему миру ваши громкие
имена в наши святые мартирологи, мы вплетем их в славный венец наших мучеников свободы.
— У нас получен донос
на Полоярова, подписанный вашим
именем.
— Это мистификация! — воскликнул Устинов. — Но… позвольте, однако, взглянуть
на него… Это очень любопытно. И притом крайне меня удивляет! Кому бы могла прийти мысль и с какою целью писать доносы от моего
имени?
— Я к тому вас спрашиваю об этом, — пояснил чиновник, с грациозным достоинством поправляя положение своего шейного ордена
на белой сорочке, — что, может быть, тот, кто сыграл с вами эту шутку, имел в виду, конечно, обставить ее так, чтобы все дело не противоречило вашим личным, действительным отношениям к Полоярову; потому что странно же предположить, чтобы такая проделка была сделана от
имени совсем постороннего, незнакомого человека.
Вероятно, тот, кто подписал здесь ваше
имя, рассчитывал
на какую-нибудь особенность ваших личных отношений к этому господину, и вот почему именно я спрашиваю вас, какого свойства ваши отношения: равнодушные или враждебные?
— Ну, стало быть, и того еще лучше! — подхватил пан грабя. — Если так, то тем легче можешь во всякое время сделать ей ручку и улыбнуться. Капиталы перевел уже
на свое
имя или нет еще?
— Да как тебе сказать!.. Ужасно ведь неловко это… И как приступить?.. Ведь это ей покажется и странно, и подозрительно, если так «ни с бухты ни с барахты» ляпнешь ей: переведи, мол, все состояние
на мое
имя!.. А сама она еще не догадалась об этом… Надо как-нибудь исподволь, поосторожней да половче, а тут, может, не сегодня завтра придется браться за дело, уходить в Литву. Вот тут и раздумывай над такою задачей.
— Очень просто: придется переложить их
на свое
имя, — поведал пану Тадеушу пан Анзельм.
— Какой мерзавец! — качая головой, восклицает соболезнующий знакомый и старается запечатлеть в своей памяти
имя «учителишки Устинова», для того, во-первых, чтобы самому знать
на случай какой-нибудь возможной встречи с ним, что этот, мол, барин шпион, и потому поосторожнее, а во-вторых, чтобы и других предупредить, да и вообще не забыть бы
имени при рассказах о том, кто и что были причиной мученичества «нашего Ардальона Михайловича».
Впрочем, Фрумкину не для чего уже было восставать против Ардальона. Во время его ареста практичный Моисей сумел так ловко обделать свои делишки, что за долги коммуны, принятые им
на себя, перевел типографию
на свое
имя, в полную свою собственность, совсем уже забрал в руки юного князя и кончил тем, что в одно прекрасное утро покинул вместе с ним
на произвол судьбы коммуну и ее обитателей. Князь переселился к Фрумкину мечтать о скорейшем осуществлении «собственного своего журнала».
В продолжение менее чем полутора часа сгорело около двадцати пяти домов, со службами, в том числе и находившаяся
на берегу речки,
на Георгиевской улице, часовня во
имя Смоленской Божией Матери, заложенная Петром Великим в 1703 году.
Надо было чем-нибудь одним пожертвовать: или отказаться от дела, которому был предан душой и убеждением, в которое веровал, отказаться с тем, чтобы потом уже всю жизнь нести
на себе клеймо отвержения,
имя «изменника»; или же ради дела жертвовать любовью, грезами мирного, покойного счастья.
Бейгуш, по всегдашней привычке, кивнул им головою, но те не ответили
на поклон, и не то чтобы отвернулись от него, не то чтобы сделали вид, будто не узнают его; напротив, оба прямо и твердо глядели ему в глаза, и в их взоре он ясно прочел то же самое презрение, то же самое
имя «изменника».
«Да, как поляк, я не имел права полюбить русскую женщину. Какое жестокое, ужасное положение!.. Будь проклята и эта пламенная, историческая вражда, и то, чтó породило ее! Благодаря ей, вся моя личная жизнь (да и одна ли моя только!) построена
на фальши,
на противоестественном умерщвлении в себе самых лучших, самых святых и заветных чувств во
имя одной идеи.