Неточные совпадения
Этими словами молодой человек, выглядывавший из приподнятого воротника бараньей шубы, перекинулся с мужичонкой корявого вида, который сидел за кучера
на передке дорожного возка. Возок, по
всем приметам, был помещичий, не из богатых, а так себе, средней
руки. Его тащила по расхлябанной, размытой и разъезженной дороге понурая обывательская тройка разношерстных кляч.
—
Все это к вашим услугам. Вот — Карл Карлыч, — рекомендательно указал он
рукою на рыженького немца, — почтенный человек, который озаботится… Вот вам комната — можете расположиться, а самовар и прочее у нас и без того уже готово.
— Да ведь это по нашему, по мужицкому разуму —
все одно выходит, — возражали мужики с плутоватыми ухмылками. — Опять же видимое дело — не взыщите, ваше благородие,
на слове, а только как есть вы баре, так барскую
руку и тянете, коли говорите, что земля по закону господская. Этому никак нельзя быть, и никак мы тому верить не можем, потому — земля завсягды земская была, значит, она мирская, а вы шутите: господская! Стало быть, можем ли мы верить?
Утомленный продолжительностью и полнейшею бесплодностью
всех этих переговоров, генерал почти безнадежно махнул
рукой и ушел
на некоторое время в горницу освежиться от только что вынесенных впечатлений и сообразить возможность и характер дальнейших своих действий.
Клинообразная, темно-русая борода как нельзя более гармонировала с прической, и
весь костюм его являл собою несколько странное смешение: поверх красной кумачовой рубахи-косоворотки
на нем было надето драповое пальто, сшитое некогда с очевидной претензией
на моду; широкие триковые панталоны, покроем à la zouave [Галифе (фр.).] небрежно засунуты в голенища смазных сапог; в
руке его красовалась толстая суковатая дубинка, из породы тех, которые выделываются в городе Козьмодемьянске.
В церкви поднялось заметное движение. Священник несколько раз оборачивался
на публику, но тем не менее продолжал службу. Начинался уже некоторый скандал. Полояров стоял в стороне и с миной, которая красноречиво выражала
все его великое, душевное негодование
на полицейское самоуправство, молча и не двигаясь с места, наблюдал
всю эту сцену — только
рука его энергичнее сжимала суковатую палицу.
Действительно, двое городовых, поспешившие наконец
на призыв частного, подхватили мальчугана за
руки и
всем своим наличным полицейским составом повели его вон из церкви, несмотря
на осаждавшую их публику. Значительная кучка этой публики пошла вместе с ними считаться
на воздух с частным приставом и выручать пойманного школьника.
Шписс и де-Воляй протискались вперед и держались поближе к кучке самых крупных губернских тузов, которым барон протягивал полную
руку, и старались
все время держаться
на виду.
— Юж! — махнув
рукою, тихо засмеялся ксендз-пробощ. — И теперь вот, я думаю, где-нибудь по кабакам шатается!
На другой же день, как приехал, так и отправился в
веси. Лондонских прокламаций понавез с собою — ловкий человек, ловкий!
Полояров избоченился и приготовился слушать с тем высокомерным, зевесовским достоинством, которое почитал убийственным, уничтожающим для каждого дерзновенного, осмелившегося таким образом подойти к его особе. А между тем в нем кипела и багровыми пятнами выступала
на лицо
вся его злоба,
вся боль уязвленного самолюбия. В ту минуту у него
руки чесались просто взять да прибить эту Стрешневу.
Вышли
на улицу почти
все разом. Подвиляньский с доктором кликнули извозчика и укатили. Полояров закутался, поднял воротник пальто, упрятал в него нос и бороду и низко надвинул
на глаза свою шляпу. Очевидно, после сегодняшних арестов он даже и ночью боялся быть узнанным. Стриженая дама повисла
на его
руке.
— Ну, уж это и в самом деле черт знает что! — разводил он
руками; — словно бы ты у них для самого себя
на бедность выпрашиваешь! Эдакое английское равнодушие! (майор полагал, что вообще англичане
все очень равнодушны). Ведь общественный же интерес! Ведь свое же родное, русское дело!.. Тьфу ты, что за народ нынче пошел!
Майор присел
на стул перед кроватью, около столика, безотчетно поправил отвернувшийся край простыни, подпер
руками голову и без думы, без мысли, с одною только болью в сердце, стал глядеть
все на те же былые подушки да
на тот же портрет, смотревший
на него со стены добрыми, безмятежными глазами. Так застали его первые лучи солнца. Он спал теперь сном глухим и тяжелым.
— Да чего ты так глядишь
на меня, — продолжала она, ласково положив
на плечо ему
руку, — своя, не чужая!
Все та же, что и прежде. Ну, хочешь, поцелуемся?
«Что ж, чертить или нет?..» «Или пан, или пропал!..
Все равно теперь!» Он торопливо, но внимательно огляделся во
все стороны: кажется, никто не обращает
на него особенного внимания. Встав со скамейки и приняв равнодушно-рассеянный вид, нервно-дрожащею
рукою резко начертил он
на песке крест и, посвистывая да поглядывая вверх
на ветки и прутья, с независимым видом и как ни в чем не бывало, пошел себе вдоль по дорожке.
На следующий день, около четырех часов пополудни, прохаживаясь по главной аллее городского сада, Шишкин,
все еще не терявший надежды, что ожидания его увенчаются каким-нибудь успехом, вдруг завидел идущего навстречу Василия Свитку, который еще издали кивал ему головой и махал
руками.
И с этим словом, благословив народ, он пошел из храма.
Все разом бросились к владыке. Каждый хотел получить от него еще одно благословение и в последний раз облобызать пастырскую
руку.
На многих глазах виднелись слезы.
А если кому из этих ораторов и удавалось
на несколько мгновений овладеть вниманием близстоящей кучки, то вдруг
на скамью карабкался другой, перебивал говорящего, требовал слова не ему, а себе или вступал с предшественником в горячую полемику; слушатели подымали новый крик, новые споры, ораторы снова требовали внимания, снова взывали надседающимся до хрипоты голосом, жестикулировали, убеждали; ораторов не слушали, и они, махнув
рукой, после
всех усилий, покидали импровизованную трибуну, чтоб уступить место другим или снова появиться самим же через минуту, и увы! —
все это было совершенно тщетно.
Хвалынцев, слишком много перечувствовавший и перестрадавший в эту ночь и в это утро, взволнованный и возмущенный видом стычки, видом крови, наконец не выдержал. Ощущения его за
все это время были слишком тягостно-разнообразны. Отворотясь от толпы, он облокотился
на гранитные перила набережной, судорожно закрыл лицо
руками и нервно зарыдал. Это были рыдания болезненного озлобления.
— Об этом не заботьтесь! Об этом предоставьте заботу другим! — успокоительно и авторитетно отвечал Свитка. — Дело можно устроить и так, что
все обойдется пустяками. Для этого
руки найдутся, а спрятать вас необходимо, собственно,
на первое только время, пока там идет
вся эта передряга. Погодите: угомонятся.
Эти соображения студента были прерваны шорохом и легким свистом шелкового женского платья. Хвалынцев поднял глаза —
на пороге стояла женщина,
вся в черном. Колтышко предупредительно бросился к ней навстречу и, с видом глубокой почтительности, подал
руку.
Он не видел ее лица, не видел того выражения и той улыбки, которая играла
на нем в эту минуту, но чувствовал, что эта женщина близко склоняется над его поникшим лицом, почти приникает к самому плечу его; чувствовал
на горячей щеке своей легкое, случайное прикосновение ее душистого локона; чувствовал, что она не отрывает и не хочет отрывать
рук из-под его поцелуев, и какое-то странное благоговение к ней проницало
всю его душу.
А Сусанна Ивановна ему
на это: «Батюшка! мы дети ваши! мы любим» и т.д., словом,
все совершенно так, как бывает в театральных представлениях, для вящего сходства с которыми родитель в конце концов простер над ними
руки и очень трогательно произнес: «Дети мои, будьте счастливы» и задал великолепный банкет
всему гусарскому полку и
всему местному «благородному дворянству».
Сусанна Ивановна томилась по своему Малгоржану и
все порывалась лететь к нему и за ним хоть
на край света; дети забыты, заброшены, занеряшены и неумыты; хозяйство ползет врознь, всякое дело из
рук валится; за столом в горло кусок нейдет,
вся домашняя прислуга с толку сбилась и в барских комнатах ходит как одурелая…
— А по-моему, не имеет, потому что это унижение женщины. Да-с! — торжественно раскланялась Лидинька. — А я бы
на месте Стрешневой не позволила бы ему.
Все равно то же что и
руку у женщины целовать! Это
все поэзия-с, гниль, а по отношению к правам женщины, это — оскорбление… Вообще, сниманье салопа, целованье
руки и прочее, это есть символ рабства. Отчего мы у вас не целуем? Отчего-с? Отвечайте мне!
Девушка слегка колебалась, но потом в молчании и не глядя
на него, медленно и холодно протянула ему
руку. Бог ее знает — а только она и сама-то хорошенько не понимала, презирает ли, ненавидит ли, или
все еще любит этого человека. А по правде сказать, в ее чувстве к нему тлелось пока еще и то, и другое, и третье…
— Да уж что это за жизнь! Помилуйте! Ни хозяев, никого и ничего нет, не знаешь, кого тебе слушаться. Один кричит — сапоги ему чисти, а другой — мыться дай, третьему в лавочку аль
на почту беги, четвертому поясницу растирай, пятому пол подмети, и
все в одно время, и всякий кричит, требует, обижается, что не исполняешь, а где ж тут? У меня не десять
рук, не разорваться…
Там, почти в бессознательном, исступленном состоянии упав
на постель и не выпуская из
рук ребенка, несчастная разразилась страшными, истерическими, давящими рыданиями, а конвульсивная, судорожная дрожь меж тем
все более,
все сильнее подымала ее члены.
Старый майор, опустясь перед постелью
на колени и тихо склонившись лицом к холодеющей
руке дочери, молился почти без слов, но какою-то глубокою, напряженною,
всю душу проницающею молитвою.
В дверях поместилась кухарка и глядела
на все с тупым любопытством, столь же тупо крестясь и кланяясь порою, с быстрым размахом
руки и корпуса.
Часто, возвращаясь домой, хозяин находил
на лестнице пред дверьми своей квартиры какой-нибудь конверт с подобной прокламацией; часто в чьей-нибудь прихожей раздавался звонок — и неизвестный человек, сунув в
руку лакея или горничной свернутый листок, торопливо сбегал вниз и, скрывшись за подъездом, удирал во
все лопатки
на лихаче-извозчике.
Ардальон Полояров, скрестив
на груди
руки и нарочно всклокочив более обыкновенного волосы, старался глядеть «язвительным литератором» и
все напущал
на себя молчаливо-свирепую мрачность.
Офицер очень деликатно, действуя более большими и указательными пальцами
рук, развернул и тщательно расправил скомканную бумажку и
все с той же мягкой, приятной улыбочкой посмотрел
на заголовок послания и
на подпись.
Полояров почти повалился в подставленное ему кресло, трясущеюся
рукою взял от чиновника стакан и жадно вытянул из него
всю воду. Всхлипыванья стали меньше. Через несколько минут он сделался гораздо спокойнее, но все-таки в величайшем смущении чувствовал, что глаз поднять не может ни
на своего столь внимательного допросчика, ни
на глубоко пораженного Устинова, и особенно
на Устинова.
Честное слово! — оторопело и торопливо стал отнекиваться и заверять Полояров, ударяя себя в грудь
рукою, но
все еще избегая взглядов
на Устинова.
Сусанна громко рыдала, читая эти строки, а Бейгуш
все сидел неподвижно, положив
на руки свою голову, и, казалось, ничего не видел и не слышал.