Неточные совпадения
— Мало чего чел!.. Теперича, баяли, самую заправскую и выложат. А то, слышь ты, снежковский немец-то крестьян снова на барщину погнал —
какая ж это
воля?
— Ты, батюшко, сказывали, питерского енарала передовой… Рассуди, кормилец!
Волю скрасть хотят у нас! То было
волю объявили, а ныне Карла Карлыч, немец-то наш, правляющий, на барщину снова гонит, а мы барщины не желаем, потому не закон… Мы к тебе от мира; и
как ежели что складчину
какую, так ты не сумлевайся: удоблетворим твоей милости, — только обстой ты нас… Они все супротив нас идут…
И теперь, à la fin des fins [В конце концов (фр. ).], вышли на площадь, толкуют Dieu sait quoi [Один бог ведает, что именно (фр. ).] о том, что
волю у них украли помещики, и
как вы думаете, из-за чего?
Для их же собственной пользы и выгоды денежный выкуп за душевой надел заменили им личной работой, — не желают: «мы-де ноне вольные и баршшыны не хотим!» Мы все объясняем им, что тут никакой барщины нет, что это не барщина, а замена выкупа личным трудом в пользу помещика, которому нужно же выкуп вносить, что это только так, пока — временная мера, для их же выгоды, — а они свое несут: «Баршшына да баршшына!» И вот,
как говорится, inde iraе [Отсюда гнев (лат.).], отсюда и вся история… «Положения» не понимают, толкуют его по-своему, самопроизвольно; ни мне, ни полковнику, ни г-ну исправнику не верят, даже попу не верят; говорят: помещики и начальство настоящую
волю спрятали, а прочитали им подложную
волю, без какой-то золотой строчки, что настоящая
воля должна быть за золотой строчкой…
— Вот, слухи между ними пошли, что «енарал с Питеру» приедет им «
волю заправскую читать»… Полковник вынужден вчера эстафетой потребовать войско, а они, уж Бог знает
как и откуда, прослышали о войске и думают, что это войско и придет к ним с настоящею
волею, — ну, и ждут вот, да еще и соседних мутят, и соседи тоже поприходили.
—
Какая ж это
воля, батюшко, коли нас снова на барщину гонят…
Как, значит, ежели бы мы вольные — шабаш на господ работать! А нас опять гонят… А мы супротив закона не желаем. Теперь же опять взять хоть усадьбы… Эк их сколько дворов либо прочь сноси, либо выкуп плати! это за што же выкуп?.. Прежде испокон веку и отцы, и деды все жили да жили, а нам на-ко-ся вдруг — нельзя!
— Что ж, ваше благородие, — твоя
воля! — подернул тот плечами. — Мы люди темные, ничего не понимаем, — научи ты нас, Христа ради! Мы те во
какое спасибо скажем!
И что досаднее всего, — это держимордничество проявилось как-то так внезапно, почти само собою, даже
как будто независимо от его
воли, и теперь, словно сорвавшийся с корды дикий конь, пошло катать и скакать через пень в колоду, направо и налево, так что юный поручик, даже и чувствуя немножко в себе Держиморду, был уже не в силах сдержать себя и снова превратиться в блестящего, рассудительного адъютанта.
Толпа жадно слушала, хватая на лету из пятого в десятое слово, и ничего не понимала. В ней,
как в одном человеке, жило одно только сознание, что это читают «заправскую
волю».
— Да помилуйте, барон, — горячо начал Непомук,
как бы слегка оправдываясь в чем-то, — третьего дня мы получили от тамошнего исправника донесение, что, по дошедшим до него слухам, крестьяне этих деревень толкуют между собой и о подложной
воле, — ну, полковник тотчас же и поехал туда… дали знать предводителю… исправник тоже отправился на место… а теперь вдруг — опять бунт, опять восстание!..
— Подумаем и придумаем, с Божьею помощью! — сказал он, покорно склоняя голову,
как пред высшей
волей Провидения. — Сказано: толцыте и отверзится, ищите и обрящете — ну, стало быть, и поищем! А если что нужно будет, я опять уведомлю пана.
Взаимные отношения их, помимо его
воли, как-то сами собою переменились; в них явилась холодность, неприязнь и даже школьнически-своеобразное презрение к нему, выражавшееся каким-нибудь безмолвным взглядом, свистом или возгласом «шпион», брошенным ему за спиною, и положительным отсутствием весело-доверчивых разговоров и расспросов,
как бывало прежде.
— Хм… злы-то, оно, может, и злы, да ведь кто же волю-то дал? Ведь царь дал? А солдаты чьи? Все царские же? Так
как же ж царь пошлет солдат бить крестьян за свою же
волю? Это ты, малый, невесть что городишь! Тут, верно, что-нибудь да не так!..
— Чего этта?..
Волю? Как-ста не слыхать! По церквам читали.
— Напольёновская! Вот
какая! — подхватил Свитка. — Император Наполеон Третий, Бонапарт, подарил эту
волю.
— Н-да, вот там толкуй,
как знаешь, — продолжал он, — а Напольён все-таки приказал
волю дать, и дали! А кабы не он, быть бы нам вечно крепостными!
— Нет, ты погоди! — выступил вперед солдатик. — Нешто
волю царскую так объявляют?
Волю царскую по церквам, под колоколами читают, а не в кабаках! Царское слово через начальство да через священство идет; а ты что за человек? По
какому ты праву? а?
Граф поклонился ему точно так же,
как и хозяевам, то есть почтительно и в то же время с неимоверным, хотя и притворно-скромным достоинством: «Древнеродовитый магнат, я нахожусь, по
воле политических обстоятельств, в отчуждении и несчастии, крест которых, впрочем, сумею нести на себе с полным человеческим и гордо-молчаливым достоинством» — вот что выражал молчаливый поклон его.
— Обстоятельства еще покажут впереди,
как выгоднее: направить ли их на свою особую деятельность,
как уже направлена «Земля и
Воля», а мы будем в этом случае только незаметно для них руководить и контролировать; или же из наиболее пригодных сделать прямых наших бойцов? Об этом теперь еще вопрос в Центре.
И
какими судьбами он-то, почти помимо своей
воли, далее помимо своего понимания, пришел в столкновение со всем этим таинственно-загадочным миром?
В то первое время замечательная, оригинальная красота этой женщины хотя и производила на него свое невольно обаятельное впечатление, но эта красота, это богатство и роскошь тела говорили одной только чувственности — ощущение, которое, при мысли о любви к Татьяне, Хвалынцев гнал от себя и безусловно осуждал его, хотя это ощущение все-таки, помимо его собственной
воли,
как тать закрадывалось в душу и смущало его порою.
Как на нее должна действовать эта томительная неизвестность?» Пред его мыслями, пред его душой и сердцем, в его воображении, в его
воле и желании стояла одна только Цезарина и Цезарина, везде и во всем лишь она одна всецело и нераздельно.
— В Лондоне мы изготовим хорошенькую прокламацию-с, — продолжал он развивать свою тему; — да не такую,
как эти вам там все «Великороссы» да «Земля и
Воля» — это все слабо-с.
Народ видел эту скорбь, видел эти слезы. Быть может, никогда еще не был он так близок народу, так высоко популярен,
как в эти тяжкие минуты всенародной беды. Не было такой непереходной преграды, которая бы не преодолелась, не было такой великой жертвы, которая не принеслась бы народом, с восторгом несокрушимой силы и любви, с охотой доброй
воли, по единому его слову.
А если до сих пор эти законы исследованы мало, так это потому, что человеку, пораженному любовью, не до того, чтоб ученым оком следить, как вкрадывается в душу впечатление, как оковывает будто сном чувства, как сначала ослепнут глаза, с какого момента пульс, а за ним сердце начинает биться сильнее, как является со вчерашнего дня вдруг преданность до могилы, стремление жертвовать собою, как мало-помалу исчезает свое я и переходит в него или в нее, как ум необыкновенно тупеет или необыкновенно изощряется,
как воля отдается в волю другого, как клонится голова, дрожат колени, являются слезы, горячка…