Неточные совпадения
Очевидно, что если возможно, с известной логической правомерностью, отрицать принудительность этики,
как коренящейся в свободной
воле, то уже совершенно естественно подвергать сомнению общезначимую эстетику и объективный характер красоты.
Правда, нравственная
воля называется у Канта «практическим разумом», для которого установляется свой особый канон, причем этот «разум» постулирует основные религиозные истины: бытие Бога, свободу
воли и личное бессмертие, но
каким бы именем мы ни называли веру, ее существо от этого не изменится: ЕСИ произносит только она, постулаты же лишь постулируют, но сами по себе бессильны утверждать бытие Божие, это составляет, конечно, дело веры.
Сам в себе Он есть безосновность (Ungrund), без какой-либо
воли, обращенной к природе или творению,
как вечное Ничто.
Он сам в себе есть безосновность, без всякой
воли к природе или творению,
как вечное Ничто; в Нем нет никакого качества (Quaal), ни чего-либо, что могло бы к Нему или от Него получить склонность.
«Вне природы Бог есть тайна (ein Mysterium), понимай
как Ничто, ибо вне природы есть Ничто, т. е. Око Вечности, неисследимое Око, которое стоит или смотрится в Ничто, ибо это бездна (Ungrund), и то же самое Око есть
воля, понимаемая
как стремление (Sehnen) к откровению, чтобы найти Ничто» (De signatura rerum, Kap.
«Fiat есть терпкая матка (herbe Matrix) в первой
воле отца, и оно схватывает (fasst) и держит природу, которую дух формирует рожденную от Меркурия, и это есть дух Божий» [IV, 41, § 48, ср. 483, § 2, 510, § 27.]. «Das göttliche Schuf, als die Begierde der ewigen Natur, welche das Fiat der Kräfte heisst» [Божественное творение,
как страстное желание вечной природы, называется творческим «Да будет» (нем.).] [IV, 495, § 13.], и соответствует в системе Беме «да будет» Моиссеевой космогонии.
По первоначальному его определению, Божество имперсонально: сокровенное Ничто или Ungrund определяется у него
как «
воля» (der Wille des Ungrundes), и эта первоволя (столь напоминающая основной мотив метафизики немецкого пессимизма: Шопенгауэра и Гартмана), однако, есть первоисточник саморождения Бога, в ней родится Троица.
Воля есть отец; настроение есть связанность (das Gefassete)
воли,
как седалище и жительство
воли, или центр к нечто, и есть сердце
воли; исход из
воли и настроения есть сила и дух.
Таким образом
воля высказывается чрез схватывание из себя самой,
как выдыхание или откровение: и это же исхождение из
воли в речи или дыхании есть дух Божества (Gottheit) или третье лицо,
как предали древние…
В «тишине» не происходит откровения, «должна быть противоволя, ибо ясная и тихая
воля есть
как ничто и ничего не рождает.
Вообще вопрос собственно о творении духов — ангелов и человека — остается наименее разъясненным в системе Беме, и это делает ее двусмысленной и даже многосмысленной, ибо, с одной стороны, разъясняя Fiat в смысле божественного детерминизма, он отвергает индетерминистический акт нового творения, но в то же время порой он говорит об этом совершенно иначе [«
Воля к этому изображению (ангелов) изошла из Отца, из свойства Отца возникла в слове или сердце Божием от века,
как вожделеющая
воля к твари и к откровению Божества.
В Его власти стоял тот принцип начала, который был в нем
как простая возможность и, следовательно, без Его
воли есть ничто, этот принцип начала, который в глубине своего существа Он усматривает
как простую возможность сохранить в скрытом состоянии или возвести к действительности.
Для них возникновение мира есть следствие слепого и нелепого акта
воли,
как бы ошибки Абсолютного, повлекшей за собой мировой процесс и ввергнувшей само Абсолютное в «трагедию страдающего бога», причем вся эта история имеет закончиться бесследным уничтожением безрезультатного мироздания и новым погружением Абсолютного в тупой и сонный покой.
«Мы не можем сказать, что этот мир создан из чего-либо, возникло лишь вожделение из свободного наслаждения, что безосновность,
как высшее благо, или сущность,
как вечная
воля, созерцает в наслаждении (Lust),
как в зеркале» (IV, 424, § 7).]; мир есть модус абсолютной субстанции, — на разные лады, но в одинаковом смысле отвечают Дж. Бруно, Спиноза, разных оттенков пантеисты и монисты; следовательно, напрашивается неизбежное заключение — мира нет в его самобытности и относительности, а существует только Абсолютное.
Но эта «тьма кромешная», голая потенциальность, в подполье тварности есть
как бы второй центр (лжецентр) бытия, соперничающий с Солнцем мира, источником полноты его, и для героев подполья он имеет своеобразное притяжение, вызывает в них иррациональную, слепую
волю к ничто, головокружительное стремление в бездну, подобное которому ощущается, если смотреть вниз с большой высоты.
Единственная абсолютная закономерность мира есть Божия
воля, т. е. чудо; мир не закономерен в
каком бы то ни было детерминистическом смысле: механическом ли, оккультном или метафизическом, — но чудесен.
Чувственность совершенно ясно отличается
как от субстанциально-волевого ядра личности, так и от причастного Логосу мышления, умного видения идей, их идеального созерцания: наряду с
волей и мыслию есть еще чувственное переживание идей, — их отелеснение.
Но раз возникнув, зло,
как и добро, становится многочастно, многообразно и многолико, оно существует уже и
как космическое начало, — зло в природе, и
как антропологическое, — злая
воля в человеке.
Разъединенные между собой, «отвлеченные» начала истины, добра и красоты,
как и соответствующие им стороны творческого сознания: познание, искусство, подвиг
воли, обречены на трагическую неутоленность.
«Тогда половые члены приводились бы в движение мановением
воли,
как и все прочие члены человеческого тела, и тогда супруг прильнул бы к лону супруги без страстного волнения, с сохранением полного спокойствия души и тела и при полном сохранении целомудрия» [De civitate Dei, XIV, 26.
«Если и в настоящее время у некоторых людей, проводящих эту тяжелую жизнь тленной плоти, тело во многих движениях и расположениях сверх обыкновенной естественной меры оказывает удивительную покорность, то
какое основание мы имеем не верить, что до греха, неповиновения и наказания человек;·, повреждением человеческие члены могли служить человеческой
воле для размножения потомства без всякой похоти?» Тогда «муж мог сеять потомство, а жена воспринимать своими детородными членами, приводимыми в движение, когда нужно и насколько нужно, посредством
воли, без всякого возбуждения похоти» [De civ. Dei, XIV, 23, 17, 24.]
«Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, благословивший нас во Христе всяким духовным благословением в небесах, так
как Он избрал нас в Нем прежде создания мира — προ καταβολής κόσμου, чтобы мы были святы и непорочны перед ним в любви, предопределив усыновить нас Себе чрез Иисуса Христа, по благоволению
воли Своей, в похвалу славы благодати Своей, которою Он облагодатствовал нас в Возлюбленном, в котором мы имеем искупление кровью Его, прощение грехов по благодати Его, каковую Он в преизбытке даровал нам во всякой премудрости и разумении, открыв нам тайну Своей
воли по Своему благоволению, которое Он наперед положил — προέθετο — в Нем, во устроение полноты времен, дабы все небесное и земное соединить под главою Христом.
Воскрешение мертвых, поставленное
как предельная цель для хозяйственной
воли, есть вообще ложная задача, ибо в ней в плоскости временности ставится то, что находится за временем, по крайней мере этим временем нашего зона.
Практически только оно и существует для человека
как зависящее от его
воли и усилия.
Итак, по букве федоровский проект с его хозяйственным энтузиазмом «общего дела» должен быть отвергнут, но
как движение сердца и
воли,
как молитва и вдохновение, он симптоматически важен и дорог.
Как таковое, оно зависит не от людей, но от
воли Божией.
Теургическая власть дана человеку Богом, но никоим образом не может быть им взята по своей
воле, хищением ли или потугами личного творчества, а потому теургия,
как задача для человеческого усилия, невозможна и есть недоразумение или богоборство.
Однако не этим человеческим порождается то сверхчеловеческое, что потрясает нас в явлении пророка,
как вестника
воли Божией и носителя силы Божией.
В Английской революции,
как имеющей религиозную основу, народ еще рассматривается в качестве суверена ex iure divino, во Французской же,
как и во всех дальнейших революциях, речь идет о неразгаданной, но для всех явной реальности коллектива,
воля которого священна, а потому и есть высший источник правообразования.
И если в Слове Божием так определенно предустановляется его наличность, то делается это, очевидно, в силу божественного предвидения, распространяющегося и на тварную свободу, но не в смысле его неизбежности,
как вытекающей из
воли Божией.