Неточные совпадения
— Предки наши были умные, ловкие люди, — продолжал он, — где нельзя было брать силой и
волей, они создали систему, она обратилась в предание — и вы гибнете систематически, по преданию,
как индианка, сожигающаяся с трупом мужа…
—
Воля твоя, тот был больше похож! — упрямо возражал Аянов, — а этот… она тут
как будто пьяна.
— Да, да, следовательно, вы делали, что вам нравилось. А вот,
как я вздумал захотеть, что мне нравится, это расстроило ваши распоряжения, оскорбило ваш деспотизм. Так, бабушка, да? Ну, поцелуйте же меня, и дадим друг другу
волю…
Ему любо было пока возиться и с бабушкой: отдавать свою
волю в ее опеку и с улыбкой смотреть и слушать,
как она учила его уму-разуму, порядку, остерегала от пороков и соблазнов, старалась свести его с его «цыганских» понятий о жизни на свою крепкую, житейскую мудрость.
Что же было еще дальше, впереди: кто она, что она? Лукавая кокетка, тонкая актриса или глубокая и тонкая женская натура, одна из тех, которые, по
воле своей, играют жизнью человека, топчут ее, заставляя влачить жалкое существование, или дают уже такое счастье, лучше, жарче, живее
какого не дается человеку.
— Вы молчите, следовательно, это решено: когда я могу прийти?
Как мне одеться? Скажите, я отдаюсь на вашу
волю — я вся вашя покорная раба… — говорила она шепелявым шепотом, нежно глядя на него и готовясь
как будто склонить голову к его плечу.
— Николай Андреич сейчас придет, — сказала Марфенька, — а я не знаю,
как теперь мне быть с ним. Станет звать в сад, я не пойду, в поле — тоже не пойду и бегать не стану. Это я все могу. А если станет смешить меня — я уж не утерплю, бабушка, — засмеюсь,
воля ваша! Или запоет, попросит сыграть: что я ему скажу?
Он рассказал ей,
как досталось ему пальто. Она слегка выслушала. Потом они молча обошли главные дорожки сада: она — глядя в землю, он — по сторонам. Но у него, против
воли, обнаруживалось нетерпение. Ему все хотелось высказаться.
— Да,
какое бы это было счастье, — заговорила она вкрадчиво, — жить, не стесняя
воли другого, не следя за другим, не допытываясь, что у него на сердце, отчего он весел, отчего печален, задумчив? быть с ним всегда одинаково, дорожить его покоем, даже уважать его тайны…
«Странно,
как мне знаком этот прозрачный взгляд! — думал он, — таков бывает у всех женщин, когда они обманывают! Она меня усыпляет… Что бы это значило? Уж в самом деле не любит ли она? У ней только и речи, чтоб „не стеснять
воли“. Да нет… кого здесь!..»
— Я спрашиваю вас: к добру или к худу! А послушаешь: «Все старое нехорошо, и сами старики глупы, пора их долой!» — продолжал Тычков, — дай
волю, они бы и того… готовы нас всех заживо похоронить, а сами сели бы на наше место, — вот ведь к чему все клонится!
Как это по-французски есть и поговорка такая, Наталья Ивановна? — обратился он к одной барыне.
— Начинается-то не с мужиков, — говорил Нил Андреич, косясь на Райского, — а потом зло,
как эпидемия, разольется повсюду. Сначала молодец ко всенощной перестанет ходить: «скучно, дескать», а потом найдет, что по начальству в праздник ездить лишнее; это, говорит, «холопство», а после в неприличной одежде на службу явится, да еще бороду отрастит (он опять покосился на Райского) — и дальше, и дальше, — и дай
волю, он тебе втихомолку доложит потом, что и Бога-то в небе нет, что и молиться-то некому!..
Она,
как совесть, только и напоминает о себе, когда человек уже сделал не то, что надо, или если он и бывает тверд
волей, так разве случайно, или там, где он равнодушен».
«Леонтий! — вдруг произнес он, хватаясь за голову, — в
каких руках его счастье!
Какими глазами взгляну я на него! А
как тверда была моя
воля!»
— Я не хочу, не пойду… вы дерзкий! забываетесь… — говорила она, стараясь нейти за ним и вырывая у него руку, и против
воли шла. — Что вы делаете,
как смеете! Пустите, я закричу!.. Не хочу слушать вашего соловья!
Он благоговейно ужасался, чувствуя,
как приходят в равновесие его силы и
как лучшие движения мысли и
воли уходят туда, в это здание,
как ему легче и свободнее, когда он слышит эту тайную работу и когда сам сделает усилие, движение, подаст камень, огня и воды.
Он шел к плетню, тоже не оборачиваясь, злобно, непокорным зверем, уходящим от добычи. Он не лгал, он уважал Веру, но уважал против
воли,
как в сражении уважают неприятеля, который отлично дерется. Он проклинал «город мертвецов», «старые понятия», оковавшие эту живую, свободную душу.
Притом одна материальная победа, обладание Верой не доставило бы ему полного удовлетворения,
как доставило бы над всякой другой. Он, уходя, злился не за то, что красавица Вера ускользает от него, что он тратил на нее время, силы, забывал «дело». Он злился от гордости и страдал сознанием своего бессилия. Он одолел воображение, пожалуй — так называемое сердце Веры, но не одолел ее ума и
воли.
В этой области она обнаружила непреклонность, равную его настойчивости. У ней был характер, и она упрямо вырабатывала себе из старой, «мертвой» жизни крепкую, живую жизнь — и была и для него так же,
как для Райского, какой-то прекрасной статуей, дышащей самобытною жизнью, живущей своим, не заемным умом, своей гордой
волей.
Он это видел, гордился своим успехом в ее любви, и тут же падал, сознаваясь, что,
как он ни бился развивать Веру, давать ей свой свет, но кто-то другой, ее вера, по ее словам, да какой-то поп из молодых, да Райский с своей поэзией, да бабушка с моралью, а еще более — свои глаза, свой слух, тонкое чутье и женские инстинкты, потом
воля — поддерживали ее силу и давали ей оружие против его правды, и окрашивали старую, обыкновенную жизнь и правду в такие здоровые цвета, перед которыми казалась и бледна, и пуста, и фальшива, и холодна — та правда и жизнь,
какую он добывал себе из новых, казалось бы — свежих источников.
Он хотел плюнуть с обрыва — и вдруг окаменел на месте. Против его
воли, вопреки ярости, презрению, в воображении — тихо поднимался со дна пропасти и вставал перед ним образ Веры, в такой обольстительной красоте, в
какой он не видал ее никогда!
Обессиленная, она впала в тяжкий сон. Истомленный организм онемел на время, помимо ее сознания и
воли. Коса у ней упала с головы и рассыпалась по подушке. Она была бледна и спала
как мертвая.
Перед ней — только одна глубокая,
как могила, пропасть. Ей предстояло стать лицом к лицу с бабушкой и сказать ей: «Вот чем я заплатила тебе за твою любовь, попечения,
как наругалась над твоим доверием… до чего дошла своей
волей!..»
Где замечала явную ложь, софизмы, она боролась, проясняла себе туман, вооруженная своими наблюдениями, логикой и
волей. Марк топал в ярости ногами, строил батареи из своих доктрин и авторитетов — и встречал недоступную стену. Он свирепел, скалил зубы,
как «волк», но проводником ее отповедей служили бархатные глаза,
каких он не видал никогда, и лба его касалась твердая, но нежная рука, и он, рыча про себя, ложился смиренно у ног ее, чуя победу и добычу впереди, хотя и далеко.
Она представила себе, что должен еще перенести этот, обожающий ее друг, при свидании с героем волчьей ямы, творцом ее падения, разрушителем ее будущности!
Какой силой
воли и самообладания надо обязать его, чтобы встреча их на дне обрыва не была встречей волка с медведем?
Прежде она дарила доверие,
как будто из милости, только своей наперснице и подруге, жене священника. Это был ее каприз, она роняла крупицы. Теперь она шла искать помощи, с поникшей головой, с обузданной гордостью, почуя рядом силу сильнее своей и мудрость мудрее своей самолюбивой
воли.
Не полюбила она его страстью, — то есть физически: это зависит не от сознания, не от
воли, а от какого-то нерва (должно быть, самого глупого, думал Райский, отправляющего какую-то низкую функцию, между прочим влюблять), и не
как друга только любила она его, хотя и называла другом, но никаких последствий от дружбы его для себя не ждала, отвергая, по своей теории, всякую корыстную дружбу, а полюбила только
как «человека» и так выразила Райскому свое влечение к Тушину и в первом свидании с ним, то есть
как к «человеку» вообще.
Теперь, наблюдая Тушина ближе и совершенно бескорыстно, Райский решил, что эта мнимая «ограниченность» есть не что иное,
как равновесие силы ума с суммою тех качеств, которые составляют силу души и
воли, что и то, и другое, и третье слито у него тесно одно с другим и ничто не выдается, не просится вперед, не сверкает, не ослепляет, а тянет к себе медленно, но прочно.
Как ни велика была надежда Татьяны Марковны на дружбу Веры к нему и на свое влияние на нее, но втайне у ней возникали некоторые опасения. Она рассчитывала на послушание Веры — это правда, но не на слепое повиновение своей
воле. Этого она и не хотела и не взялась бы действовать на
волю.