Неточные совпадения
— Зачем кончать… Там, слышно, теперича воля заправская. Сказывали, будто с Питера енарал наехал в Снежки — будет мужикам снежковским волю вычитывать…
И мы, значит, слухать
идем.
— Ты, батюшко, сказывали, питерского енарала передовой… Рассуди, кормилец! Волю скрасть хотят у нас! То было волю объявили, а ныне Карла Карлыч, немец-то наш, правляющий, на барщину снова гонит, а мы барщины не желаем, потому не закон… Мы к тебе от мира;
и как ежели что складчину какую, так ты не сумлевайся: удоблетворим твоей милости, — только обстой ты нас… Они все супротив нас
идут…
Пришли в прихожую старого
и давно уже нежилого господского дома. Там помещался другой жандарм,
и тоже во всей своей амуниции. Хвалынцева пропустили в залу, а солдат почтительно-осторожной, но неуклюже-косолапой походкой на цыпочках
пошел докладывать во внутренние покои.
Хвалынцев обернулся
и увидел синий расстегнутый сюртук
и, с широкими подусниками, характерные усы высокого штаб-офицера, который
шел прямо на него.
— Вот, слухи между ними
пошли, что «енарал с Питеру» приедет им «волю заправскую читать»… Полковник вынужден вчера эстафетой потребовать войско, а они, уж Бог знает как
и откуда, прослышали о войске
и думают, что это войско
и придет к ним с настоящею волею, — ну,
и ждут вот, да еще
и соседних мутят,
и соседи тоже поприходили.
— М-да… «енарал»… Пропишет он им волю! — с многозначительной иронией пополоскал губами
и щеками полковник, отхлебнув из стакана глоток пуншу,
и повернулся к Хвалынцеву: — Я истощил все меры кротости, старался вселить благоразумие, — пояснил он докторально-авторитетным тоном. — Даже пастырское назидание было им сделано, — ничто не берет! Ни голос совести, ни внушение власти, ни слово религии!.. С прискорбием должен был
послать за военною силой… Жаль, очень жаль будет, если разразится катастрофа.
— Ай-ай-ай, Лев Александрович! Как же ж это вы так легкомысленно относитесь к этому! «Пускай едет»! А как не уедет? А как
пойдет в толпу да станет бунтовать, да как если — борони Боже — на дом нахлынут? От подобных господчиков я всего ожидаю!.. Нет-с, пока не пришло войско, мы в блокаде, доложу я вам,
и я не дам лишнего шанса неприятелю!.. Выпустить его невозможно.
Но пока он сам одевался
и обчищался, да пока одевался
и шел к генералу, в сопровождении жандарма, полковник Пшецыньский, с неизменным револьвером в кармане, — впечатление внезапного испуга успело уже пройти,
и адъютант встретил в сенях Пшецыньского, как подобает независимому адъютанту, сознающему важность
и власть своего генерала.
Физиономию господина станового передернуло очень кислой гримасой, однако, нечего делать, он махнул рукою под козырек
и потрусил к толпе. Там поднялось некоторое движение
и гул. Становой ухватил за шиворот первого попавшегося парня
и потащил его к крыльцу. Парень было уперся сначала, но позади его несколько голосов ободрительно крикнули ему: «не робей, паря! не трусь! пущай их!» —
и он покорно
пошел за становым, который так
и притащил его за шиворот к адъютанту.
И что досаднее всего, — это держимордничество проявилось как-то так внезапно, почти само собою, даже как будто независимо от его воли,
и теперь, словно сорвавшийся с корды дикий конь,
пошло катать
и скакать через пень в колоду, направо
и налево, так что юный поручик, даже
и чувствуя немножко в себе Держиморду, был уже не в силах сдержать себя
и снова превратиться в блестящего, рассудительного адъютанта.
Через несколько минут привели священника, с крестом в руках,
и послали увещевать толпу.
И говорил он толпе на заданную тему, о том, что бунтовать великий грех
и что надо выдать зачинщиков.
Начальство, отправляясь сюда, не предполагало, что придется стрелять,
и потому не позаботилось о докторе, за которым Пшецыньский догадался
послать только ранним утром, когда трое из раненых уже отдали Богу душу.
Другие пояснили, что между адъютантом
и Пшецыньским какая-то японская дуэль происходила
и что Болеслав Храбрый исчез, бежал куда-то; что предводителя Корытникова крестьяне розгами высекли; что помещица Драчиха, вместе с дворовым человеком Кирюшкой, который при ней состоит в Пугачевых, объявила себя прямой наследницей каких-то французских эмиссаров
и вместе со снежковскими мужиками
идет теперь на город Славнобубенск отыскивать свои права,
и все на пути живущее сдается
и покоряется храброй Драчихе, а духовенство встречает ее со крестом
и святою водою.
Словом сказать — «
пошла писать губерния!». Треск
и грохот, езда
и движение поднялись по городу такие, что могло бы показаться, будто все эти господа новый год справляют вместо января да в апреле.
И только один раз смешался
и сконфузился он, когда кто-то сообщил ему, что в его отсутствие по Славнобубенску
пошли было слухи, будто крестьяне снежковские его немножко тово… розгами посекли.
Другую партию составляли, в некотором роде, плебеи: два-три молодых средней руки помещика, кое-кто из учителей гимназии, кое-кто из офицеров да чиновников,
и эта партия оваций не готовила, но чутко выжидала, когда первая партия начнет их, чтобы заявить свой противовес, как вдруг генерал с его адъютантом неожиданно был вызван телеграммой в Петербург,
и по Славнобубенску
пошли слухи, что на место его едет кто-то новый, дабы всетщательнейше расследовать дело крестьянских волнений
и вообще общественного настроения целого края.
— Так, стало быть, вы, барон, полагаете, что войска
посылать не следует? — совещательно обратился к нему Непомук, заранее изображая выражением своего лица полнейшее
и беспрекословное согласие с мнением блистательного гостя.
— Мм… нет, уж надобно
послать, — ответил он совершенно равнодушным тоном. — Потому — видите ли — этот полковник, вероятно, успел уже там
и мужикам погрозиться войском… так, собственно, я полагаю, на всякий случай надо
послать… для того единственно, чтобы в их глазах авторитет власти не падал.
Мужики при этом самовольно разбежались по избам, вследствие чего полковник
и послал эстафету с требованием военной силы.
Мужики, проведавши об этом
и вспомня кстати Высокие Снежки, что называется, воем взвыли
и послали к полковнику выборных со слезным прошением не губить их животишек.
— Ну, желаю вам приятного аппетита, — поклонился Хвалынцев
и, повернувшись,
пошел себе далее.
— В на-ас? — недоумело ухмыльнулся мужик
и снова оглядел с головы до ног Анцыфрова. — Что ты, шалый, что ли!..
Пойдем, Митряй; что толковать-то! — кивнул он своему спутнику. — Пусти, барин, недосуг нам.
Действительно, двое городовых, поспешившие наконец на призыв частного, подхватили мальчугана за руки
и всем своим наличным полицейским составом повели его вон из церкви, несмотря на осаждавшую их публику. Значительная кучка этой публики
пошла вместе с ними считаться на воздух с частным приставом
и выручать пойманного школьника.
В это время совершенно случайно проходил по улице взвод Инфляндманландского пехотного полка. Но стоявшей кучке не была известна эта случайность. Кто-то крикнул «войско
идет!» —
и это слово как-то жутко подействовало на многих: вскинули глаза вдоль улицы
и, действительно, увидели несколько штыков. Анцыфров внимательно стал отыскивать глазами своего патрона
и друга, но друг его, Полояров, неизвестно куда успел уже исчезнуть.
То
и дело
идут поклоны, рукожатия, причем дамы на хорах очень удобно могут наблюдать, сквозь свои лорнеты, прически
и спины мужей
и знакомых.
По зале
идет какое-то сдержанное жужжанье разговоров,
и по этому жужжанью видно, что все чего-то ожидают
и все очень голодны.
В одном конце стола кто-то предложил уж было составить
и послать телеграмму.
Мысль одобрена, но в исполнении своем остановилась за тем лишь, что решительно никто не мог придумать, кому бы, в самом деле,
и зачем,
и о чем именно
послать телеграмму?
Насчет стипендии дело
пошло зажимисто
и разыгралось более как-то в молчанку, потому что
идет оно скорее по части именитого купечества да на счет откупщика
и головы градского; а вот мысль об адресе признана весьма не дурною,
и тем паче, что адрес — дело вполне современное
и для кармана не убыточное.
— Ну,
пойдем до кабинета: там теплее
и покойнее… потолкуем… Я давно уж с нетерпением ждал пана, — радушно говорил ксендз, предупредительно пропуская Пшецыньского в смежную комнату. — Сядай, муй коханы, сядай на ту фотелю… ближе к камину!.. Ну, то так ладне!.. Чем же мне подчивать пана?
И вот
пошел он распорядиться насчет дружеского угощенья, а полковник снял
и поставил в угол свою саблю, с подергиваньем поправился насчет шаровар, в силу старой кавалерийской привычки, расстегнул сюртук
и в самой покойной позе погрузился в глубокое, мягкое кресло перед пылающим камином.
Паны, как добрые обыватели, остаются в стороне, а дело
идет через посессоров, экономов, арендаторов
и в особенности через пакцяжей [Pakciarz — еврей, арендующий панских коров.].
Шлю вам мое пастырское благословение
и, любя вас во Христе, пребываю — смиреннейший раб рабов — к вам всегда благосклонным.
— Я
посылал туда адъютанта, да
и кроме того, мне донесли о всех почти, кто там находился, — продолжал Пшецыньский. — Только не знаю, как лучше сделать теперь: донести ли сейчас или как-нибудь помягче стушевать это происшествие?
— Все, чтó пригодно, то останется, а о тех, которые будут забраны,
и в семьях,
и в обществе
пойдут толки, сожаления, сетования да ропот…
Волоса ее точно так же были острижены; но то, что довольно еще
шло к молодому личику хозяйки, вовсе уж было не к лицу ее двадцатисемилетней гостье, придавая всей физиономии ее не то какой-то птичий, не то — деревянно-кукольный
и даже неприятный характер.
Ардальон попал на одну из любимейших своих тем
и потому
пошел расписывать. Анцыфров то
и дело поддакивал, мотая белобрысенькой головенкой.
И пока, надо благодарить Бога, отлично
шло дело: восемнадцать мальчиков да одиннадцать девочек обучаются — итого, двадцать девять человек-с!
— Ну, ин быть по-вашему! Куда ни
шло! — махнул наконец рукой Ардальон после некоторого колебания
и стал прощаться.
— Ну, ладно! Проваливай к черту! — порешил Полояров
и, без дальнейших церемоний,
пошел себе со своей дамой, не обращая на злосчастного пискунка ни малейшего внимания.
— А хорошо бы пройтись!.. у меня, ей-Богу, даже голова заболела, — сказала Стрешнева,
и Хвалынцев предложил ей руку, а Устинов
пошел рядом с ней сбоку. Крытые дрожки шагом ехали сзади.
— Ну, уж это
и в самом деле черт знает что! — разводил он руками; — словно бы ты у них для самого себя на бедность выпрашиваешь! Эдакое английское равнодушие! (майор полагал, что вообще англичане все очень равнодушны). Ведь общественный же интерес! Ведь свое же родное, русское дело!.. Тьфу ты, что за народ нынче
пошел!
— Эка штука три рубля! — говорил он фыркая
и задирая голову. — Оттого
и сочувствует, что у Петра Петровича
и у самого-то преподавание-то
идет почитай что на тех же самых жандармственных принципах; а небойсь, кабы мы вели эту школу, так нам бы кукиш с маслом прислал! Эта присылка только еще больше все дело компрометирует.
И пошел,
и пошел все дальше да дальше…
Одурманенный вином
и успехом, Шишкин
шел уже на эстраду с тем, чтобы повторить «Орла», как вдруг из одного конца залы смело раздалось резкое шиканье.
И повернувшись, он твердыми шагами
пошел из комнаты.
— Разрешение на школу дано все-таки администрацией, — решительно перебил директор, —
и если направление преподавания или дух школы
идет вразрез с правительственными видами, администрация всегда имеет полное право…
— Ха-ха-ха!.. Да я
и не
пошел бы. Нашли дурака!..
И то уж
и в секунданты-то так только, по дружбе. Ну, а кто же у вас секундантом-то будет?
— Ну, брат Андрюша, вставай! просыпайся! — разбудил учителя Хвалынцев, вернувшись к нему в половине десятого: — дело всерьез
пошло!.. Как ни глупо, а драться, кажись,
и взаправду придется.
— А ты вот что, — предложил ему учитель, — коли хочешь, так оставайся ночевать у меня, я тебе в той комнате свою постель уступлю, а сам на кушетке… А завтра встанем пораньше
и отправимся.
Идет, что ли?