Неточные совпадения
Заслуженно ненавидя власть царя, честные люди заочно, с великой искренностью полюбили «народ»
и пошли воскрешать, спасать его.
Но никто не мог переспорить отца, из его вкусных губ слова сыпались так быстро
и обильно, что Клим уже знал: сейчас дед отмахнется палкой, выпрямится, большой, как лошадь в цирке, вставшая на задние ноги,
и пойдет к себе, а отец крикнет вслед ему...
Выдумывать было не легко, но он понимал, что именно за это все в доме, исключая Настоящего Старика, любят его больше, чем брата Дмитрия. Даже доктор Сомов, когда
шли кататься в лодках
и Клим с братом обогнали его, — даже угрюмый доктор, лениво шагавший под руку с мамой, сказал ей...
Несомненно, это был самый умный человек, он никогда ни с кем не соглашался
и всех учил, даже Настоящего Старика, который жил тоже несогласно со всеми, требуя, чтоб все
шли одним путем.
Зимою она засыпала, как муха, сидела в комнатах, почти не выходя гулять,
и сердито жаловалась на бога, который совершенно напрасно огорчает ее,
посылая на землю дождь, ветер, снег.
Глафира Исаевна непрерывно курила толстые, желтые папиросы, дым густо
шел изо рта, из ноздрей ее, казалось, что
и глаза тоже дымятся.
Затем он
шел в комнату жены. Она, искривив губы, шипела встречу ему, ее черные глаза, сердито расширяясь, становились глубже, страшней; Варавка говорил нехотя
и негромко...
Были минуты, когда Дронов внезапно расцветал
и становился непохож сам на себя. Им овладевала задумчивость, он весь вытягивался, выпрямлялся
и мягким голосом тихо рассказывал Климу удивительные полусны, полусказки. Рассказывал, что из колодца в углу двора вылез огромный, но легкий
и прозрачный, как тень, человек, перешагнул через ворота,
пошел по улице,
и, когда проходил мимо колокольни, она, потемнев, покачнулась вправо
и влево, как тонкое дерево под ударом ветра.
Мария Романовна тоже как-то вдруг поседела, отощала
и согнулась; голос у нее осел, звучал глухо, разбито
и уже не так властно, как раньше. Всегда одетая в черное, ее фигура вызывала уныние; в солнечные дни, когда она
шла по двору или гуляла в саду с книгой в руках, тень ее казалась тяжелей
и гуще, чем тени всех других людей, тень влеклась за нею, как продолжение ее юбки,
и обесцвечивала цветы, травы.
А через несколько дней, ночью, встав с постели, чтоб закрыть окно, Клим увидал, что учитель
и мать
идут по дорожке сада; мама отмахивается от комаров концом голубого шарфа, учитель, встряхивая медными волосами, курит. Свет луны был так маслянисто густ, что даже дым папиросы окрашивался в золотистый тон. Клим хотел крикнуть...
«Мама, а я еще не сплю», — но вдруг Томилин, запнувшись за что-то, упал на колени, поднял руки, потряс ими, как бы угрожая, зарычал
и охватил ноги матери. Она покачнулась, оттолкнула мохнатую голову
и быстро
пошла прочь, разрывая шарф. Учитель, тяжело перевалясь с колен на корточки, встал, вцепился в свои жесткие волосы, приглаживая их,
и шагнул вслед за мамой, размахивая рукою. Тут Клим испуганно позвал...
Остановясь, она подняла голову
и пошла к дому, обойдя учителя, как столб фонаря. У постели Клима она встала с лицом необычно строгим, почти незнакомым,
и сердито начала упрекать...
Дети быстро
пошли на окраину города, Клим подавленно молчал, шагая сзади сестер,
и сквозь тяжелый испуг свой слышал, как старшая Сомова упрекала сестру...
Клим безвольно
пошел рядом с нею
и через несколько шагов спросил...
— Ты что не играешь? — наскакивал на Клима во время перемен Иван Дронов, раскаленный докрасна, сверкающий, счастливый. Он действительно
шел в рядах первых учеников класса
и первых шалунов всей гимназии, казалось, что он торопится сыграть все игры, от которых его оттолкнули Туробоев
и Борис Варавка. Возвращаясь из гимназии с Климом
и Дмитрием, он самоуверенно посвистывал, бесцеремонно высмеивая неудачи братьев, но нередко спрашивал Клима...
— Ах,
иди к черту, — жалобно сказал Дмитрий
и спрыгнул с подоконника в сад.
— Это — зачеркни, — приказывала мать
и величественно
шла из одной комнаты в другую, что-то подсчитывая, измеряя. Клим видел, что Лида Варавка провожает ее неприязненным взглядом, покусывая губы. Несколько раз ему уже хотелось спросить девочку...
Окно наверху закрыли. Лидия встала
и пошла по саду, нарочно задевая ветви кустарника так, чтоб капли дождя падали ей на голову
и лицо.
Дронов с утра исчезал из дома на улицу, где он властно командовал группой ребятишек, ходил с ними купаться, водил их в лес за грибами,
посылал в набеги на сады
и огороды.
Он поздоровался с ним небрежно, сунув ему руку
и тотчас же спрятав ее в карман; он снисходительно улыбнулся в лицо врага
и, не сказав ему ни слова,
пошел прочь.
Люди спят, мой друг,
пойдем в тенистый сад,
Люди спят, одни лишь звезды к нам глядят,
Да
и те не видят нас среди ветвей
И не слышат, слышит только соловей.
В одно из воскресений Борис, Лидия, Клим
и сестры Сомовы
пошли на каток, только что расчищенный у городского берега реки. Большой овал сизоватого льда был обставлен елками, веревка, свитая из мочала, связывала их стволы. Зимнее солнце, краснея, опускалось за рекою в черный лес, лиловые отблески ложились на лед. Катающихся было много.
Но это честное недоумение являлось ненадолго
и только в те редкие минуты, когда, устав от постоянного наблюдения над собою, он чувствовал, что
идет путем трудным
и опасным.
— Вот уж почти два года ни о чем не могу думать, только о девицах. К проституткам
идти не могу, до этой степени еще не дошел. Тянет к онанизму, хоть руки отрубить. Есть, брат, в этом влечении что-то обидное до слез, до отвращения к себе. С девицами чувствую себя идиотом. Она мне о книжках, о разных поэзиях, а я думаю о том, какие у нее груди
и что вот поцеловать бы ее да
и умереть.
—
Идем, холодно, — сказал Макаров
и угрюмо спросил: — Ты что молчишь?
— В мать
пошла. Та тоже мастерица была выдумывать. Выдумает
и — верит.
— Они так говорят, как будто сильный дождь, я
иду под зонтиком
и не слышу, о чем думаю.
Однажды он
шел с Макаровым
и Лидией на концерт пианиста, — из дверей дворца губернатора два щеголя торжественно вывели под руки безобразно толстую старуху губернаторшу
и не очень умело, с трудом, стали поднимать ее в коляску.
— Обычно, — ответила она, встала
и пошла прочь, сказав...
В ответ ему девушка пошевелила бровями
и быстро
пошла прочь, взяв Клима под руку.
Иван поднял руку медленно, как будто фуражка была чугунной; в нее насыпался снег, он так, со снегом,
и надел ее на голову, но через минуту снова снял, встряхнул
и пошел, отрывисто говоря...
Клим
пошел домой. Ему не верилось, что эта скромная швейка могла охотно целовать Дронова, вероятнее, он целовал ее насильно.
И — с жадностью, конечно. Клим даже вздрогнул, представив, как Дронов, целуя, чавкает, чмокает.
— Почему так рано? — спросила она. Клим рассказал о Дронове
и добавил: — Я не
пошел на урок, там, наверное, волнуются. Иван учился отлично, многим помогал, у него немало друзей.
— Это разумно, что не
пошел, — сказала мать; сегодня она, в новом голубом капоте, была особенно молода
и внушительно красива. Покусав губы, взглянув в зеркало, она предложила сыну: — Посиди со мной.
Пообедав, он
пошел в мезонин к Дронову, там уже стоял, прислонясь к печке, Макаров, пуская в потолок струи дыма, разглаживая пальцем темные тени на верхней губе, а Дронов, поджав ноги под себя, уселся на койке в позе портного
и визгливо угрожал кому-то...
Он убеждал людей отказаться от порочной городской жизни,
идти в деревню
и пахать землю.
— Слепцы! Вы
шли туда корыстно, с проповедью зла
и насилия, я зову вас на дело добра
и любви. Я говорю священными словами учителя моего: опроститесь, будьте детями земли, отбросьте всю мишурную ложь, придуманную вами, ослепляющую вас.
Поздно ночью, после длительного боя на словах, они, втроем,
пошли провожать Томилина
и Дронов поставил пред ним свой вопрос...
Клим зажег свечу, взял в правую руку гимнастическую гирю
и пошел в гостиную, чувствуя, что ноги его дрожат. Виолончель звучала громче, шорох был слышней. Он тотчас догадался, что в инструменте — мышь, осторожно положил его верхней декой на пол
и увидал, как из-под нее выкатился мышонок, маленький, как черный таракан.
Не зная, что делать с собою, Клим иногда
шел во флигель, к писателю. Там явились какие-то новые люди: носатая фельдшерица Изаксон; маленький старичок, с глазами, спрятанными за темные очки, то
и дело потирал пухлые руки, восклицая...
Клим
шел во флигель тогда, когда он узнавал или видел, что туда
пошла Лидия. Это значило, что там будет
и Макаров. Но, наблюдая за девушкой, он убеждался, что ее притягивает еще что-то, кроме Макарова. Сидя где-нибудь в углу, она куталась, несмотря на дымную духоту, в оранжевый платок
и смотрела на людей, крепко сжав губы, строгим взглядом темных глаз. Климу казалось, что в этом взгляде да
и вообще во всем поведении Лидии явилось нечто новое, почти смешное, какая-то деланная вдовья серьезность
и печаль.
Лидия посмотрела на них
и тихо
пошла к двери. Климу показалось, что она обижена смехом отца, а Варавка охал, отирая слезы...
Климу хотелось
пойти за Лидией, поспорить с ней, но Варавка, устав хохотать, обратился к нему
и, сытым голосом, заговорил о школе...
Она, тихонько посмеиваясь, вырывала горячую руку свою из его рук
и шла рядом с ним, говоря тоже топотом...
Мне не спится, не лежится,
И сон меня не берет,
Я
пошел бы к Рите в гости,
Да не знаю, где она живет.
Попросил бы товарища —
Пусть товарищ отведет,
Мой товарищ лучше, краше,
Боюсь, Риту отобьет.
Решил, но — задумался; внезапному желанию
идти к Маргарите мешало чувство какой-то неловкости, опасение, что он, не стерпев, спросит ее о Дронове
и вдруг окажется, что Дронов говорил правду. Этой правды не хотелось.
Не зажигая огня, он оделся
и пошел к ней, настроясь воинственно, шагая твердо.
— Хотя она
и гордая
и обидела меня, а все-таки скажу: мать она редкая. Теперь, когда она отказала мне, чтоб Ваню не
посылать в Рязань, — ты уж ко мне больше не ходи.
И я к вам работать не
пойду.
Удручающая пошлость победоносно прозвучала в этой песенке. Клим вдруг чего-то испугался, вскочил
и быстро
пошел домой.
Но,
и со злостью думая о Рите, он ощущал, что в нем растет унизительное желание
пойти к ней, а это еще более злило его. Он нашел исход злобе своей, направив ее на рабочих.