Неточные совпадения
—
Да я
что ж, батюшко, — я человек мирской — куды мир, туды, знамо дело, и я.
— А!
да?.. Но
что ж это только теперь хватились?
— А
что ж? Я бы прочел,
да… выдерут, пожалуй? — сомневающимся тоном тихо спросил гимназист, уже полурешившись на эту выходку.
— Но ведь надо же сперва узнать, надо исследовать, по крайней мере, все дело! Ведь так нельзя же! Ведь это
что ж такое, наконец!!… Вредный дух школы —
да Господи Боже мой! взгляните прежде…
— Э, Боже мой!
Да не все ли равно? Ведь я
ж говорю тебе,
что ни на
чем не умею… Разве только «на кулачьях», как говорил Полояров,
да и на тех не пробовал.
—
Да ты сама-то, Нюта, как говоришь со мной, с отцом-то своим?
Что ж, тебе Полояров ближе отца стал,
что ли?
— Сударыня!
да постыдись ты, Христа ради! — укорливо всплеснул старик руками, — ведь ты благородная девушка! Ну,
что ты девичьи уста свои оскверняешь такими гнусными словами! Откуда все это? И
что это за тон-то у тебя нынче? Где
ж твоя скромность, голубка ты моя?!
«
Что ж бы это значило?.. И
что за странная таинственность!» — думал он, ощупывая конверт. — «Прочесть его;
да как прочтешь-то?.. Хозяева не дадут ведь свечки».
«
Что ж, чертить или нет?..» «Или пан, или пропал!.. Все равно теперь!» Он торопливо, но внимательно огляделся во все стороны: кажется, никто не обращает на него особенного внимания. Встав со скамейки и приняв равнодушно-рассеянный вид, нервно-дрожащею рукою резко начертил он на песке крест и, посвистывая
да поглядывая вверх на ветки и прутья, с независимым видом и как ни в
чем не бывало, пошел себе вдоль по дорожке.
—
Да мне-то
что же-с!.. Конечно… я-то, собственно, не желал бы. Потому
что ж это… марать отечественную литературу такими пашквилями. Дело зазорное-с!
Ну,
что ж это такое? — говорил Верхохлебов, взяв рукопись и перелистывая ее
да прикидывая на вес по руке.
«
Что же, коли напечатать ее? — грустно раздумывал Полояров, очутясь уже вне кабинета, — ведь тут не более как два с половиной листа печатных, а дадут за них… ну, много-много, коли по пятидесяти с листа… И то уж красная плата! Значит, за все сто двадцать пять, а гляди, и того меньше будет…
Что ж, пятьсот рублей цена хорошая, ведь это выходит по двести с листа.
Да такой благодати вовек не дождешься! Ну его к черту, помирюсь и на этом!»
— Нет, что-нибудь
да не так, — сказал он. — Здорово живешь стрелять не станут… Знавал я некогда и Высокие Снежки, хорошее село. Только там ведь больше все, почитай, народ никонианец живет. За
что ж в них стрелять-то. Помещику своих крестьян морить — себе же убыток.
— Хм… злы-то, оно, может, и злы,
да ведь кто же волю-то дал? Ведь царь дал? А солдаты чьи? Все царские же? Так как же
ж царь пошлет солдат бить крестьян за свою же волю? Это ты, малый, невесть
что городишь! Тут, верно, что-нибудь
да не так!..
—
Да все
ж без грамоты не управишься. Тут, вона, мало ли
чего нужно!..
—
Да я
что ж… я ничево… я так только… Известно, супротив царя не пойдешь, — опешил мужик и смущенно примолкнул.
—
Что ж, может быть, с своей точки зрения и Лидинька права, — пожала плечами Стрешнева, — как права и мать Агафоклея. Я, Константин Семенович, понимаю это дело так, — продолжала она. — Прожить свою жизнь так, чтобы ни своя собственная совесть, ни людская ненависть ни в
чем не могли упрекнуть тебя, а главное — собственная совесть. Для этого нужно немножко сердца, то есть человеческого сердца, немножко рассудка
да искренности. Ну, вот и только.
Но это нечестно,
да и к
чему ж оно поведет в конце концов-то?
—
Да зачем же непременно вашу? — возразила Затц; — ведь есть же еще три свободные комнаты: Лубянская может занять под себя хоть любую. Она ведь тоже из наших…
Что ж!.. А я с своей стороны не прочь, пожалуй, чтоб и она жила. Ведь мы здесь живем коммуной, на равных основаниях, и друг другу ничем не обязаны, — пояснила она Нюточке, и вслед за тем обратилась ко всем вообще. — Так как, господа? Принимаете,
что ли, новую гражданку?
—
Да и я ведь серьезно! — отозвался Ардальон. — Я вас к тому спрашиваю про Дарвина,
что ежели бы вы что-нибудь дельное вычитали из него, так поняли бы,
что это ваше естественное назначение, как самки, и тогда бы вы не стали творить драм и романов из-за такого пустяка. Отец!.. Ну,
что ж такое отец? При
чем он-то тут в этом процессе? Тут дело акушерки, а не отца! И зачем это вдруг понадобилось вам скрывать от него? Не понимаю!
—
Да уж
что это за жизнь! Помилуйте! Ни хозяев, никого и ничего нет, не знаешь, кого тебе слушаться. Один кричит — сапоги ему чисти, а другой — мыться дай, третьему в лавочку аль на почту беги, четвертому поясницу растирай, пятому пол подмети, и все в одно время, и всякий кричит, требует, обижается,
что не исполняешь, а где
ж тут? У меня не десять рук, не разорваться…
Да я
что ж, я не ропщу! — прибавил старик, помолчав немного.
—
Да я
что ж… я спокоен, сударыня, я спокоен теперь, — полусмущенно и благодарно говорил он. — Спасибо вам… за ваше участие доброе спасибо!.. Переехать к вам — это, полагаю, стеснительно будет,
да и притом же уж я так… с Андреем вот Павлычем вместе… а посещать вас почаще, это вот вы мне позвольте.
—
Да в самом деле! — продолжал он в ответ на ее взгляд, — потому чтó,
что ж оставалось ей в жизни?
— А хоть бы с перезаконной!..
Что ж такое!.. Кто мешает тебе в одно прекрасное утро пропеть романс: «Прощаюсь, ангел мой, с тобою!», сделать ручку и улыбнуться… А то и петь ничего не нужно, а просто втихомолку улетучился
да и баста!.. «Ищи меня в лесах Литвы»… Штука-то простая!
—
Чего там не легко!
Что ж она, пойдет тебя разыскивать, преследовать через полицию,
что ли? Погорюет две недели, и по доброте, общей всему Евину роду, постарается утешить кого-нибудь в одиночестве, и сама вместе с тем утешится, ну, и только!.. А пятьдесят тысяч, мой друг, это легко вымолвить, но не легко добыть. Пятьдесят тысяч по улицам не валяются! Ведь это — шутка сказать! — это триста семьдесят пять тысяч польских злотых!.. Ух!..
да это дух захватывает!
—
Да мы тебя вовсе и не думаем за подлеца считать! — вступилась Лидинька. — Мы только отчета хотим, потому
что это так в правилах положено…
Что ж тут такого?
—
Да! вот всегда такова-то правда людская на свете! — печально и горько вздыхал он. — Ты душу за них отдать готов, ты на крест, на плаху идешь, а они над тобой издеваются, они в тебя каменьями и грязью швыряют… Люди, люди!.. братьями вы называетесь!..
Что ж, рвите меня по-братски! бейте меня, плюйте, терзайте!..
…«Ну
что ж, подержат
да и выпустят. Какие улики? где факты? — Нигде и никаких!.. В
чем виноват? — Ни в
чем решительно. Все чисто!.. Стало быть, тут мне и опасаться нечего… И всеконечно так,
что подержат
да и выпустят… Но только как же бы это сделать, чтобы быть арестованным?» — задал себе Ардальон новый и последний вопрос самого серьезного свойства и снова сосредоточенно зашагал по комнате.
Полоярова подержали-подержали
да и выпустили.
Да и
что ж более оставалось с ним делать, как не выпустить? Не держать же человека за одну только глупость его! Впрочем, арест был вменен ему в наказание.
—
Да так вот и выпустили!
Что ж такое! — разводит руками Полояров. — Подержали-с,
да и выпустили, потому убедились,
что со мной ничего не поделаешь. Я и сам, впрочем, не понимаю, как это они решились! Но это
что! Нет-с, я вам лучше скажу-с! Они меня подкупить хотели.
— Как видите: цел, здрав и невредим.
Да и
что ж бы они со мной поделали, если против меня нет никаких улик и фактов? Мы, батенька, тоже ведь мозгами-то пошевеливаем не хуже, коли не получше других, и за себя еще потягаемся-с!
«Нет, уж это
что ж такое!.. И меня, значит, резать?..
Да за
что же меня-то? Помилуйте!» — поднялся говор с разных концов и слоев этого общества. «Нет уж, воля ваша, а это сумбур какой-то!.. Это, значит, я моего Ваничку
да Надюшу в Воспитательный сбрось, а мою Марью Ивановну в люпанар отведи?
Да за
что же так?.. Разве Марье Ивановне в люпанаре-то лучше будет?»
— Эх,
да ведь надо
ж с собой делать что-нибудь! — беззаветно махнул рукою Лубянский. — Ведь меня тоже тоска взяла жить-то так, как я живу! Сами вы посудите, сударыня,
что бы я стал делать? Вернуться в Славнобубенск — ну, претит мне это! Не могу! И думал уж было,
да не могу!.. И вы сами, конечно, хорошо понимаете мои чувства, отчего и почему не могу я… ведь там мне на каждом шагу…
Неточные совпадения
«Я?» — «
Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Хотя мы знаем,
что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако
ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана //
Да с ним еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны //
Да нравы нашей старины.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он, в
чем дело, в ту
ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо
да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.