Неточные совпадения
В это время
в залу вошли из того же внутреннего покоя еще четыре новые личности. Двое из вошедших были
в сюртуках земской
полиции, а один
в щегольском пиджаке шармеровского покроя. Что касается до четвертой личности, то достаточно было взглянуть на ее рыженькую, толстенькую фигурку, чтобы безошибочно узнать
в ней немца-управляющего.
А между тем
в вечернем сумраке, при зареве солдатских костров да при тусклом свете фонарей, на площади происходила другая сцена. Там распоряжалась земская
полиция.
Между тем двое учителей да кое-кто из публики частью угрозами, частью просьбами и убеждениями успели-таки отратовать мальчугана у
полиции и с торжеством привели его обратно
в церковь.
— Долой!.. долой
полицию! к черту! Вон! — довольно дружно подхватили
в кучке, но городовые продолжали себе стоять как ни
в чем не бывало, словно бы и не понимая, что эти возгласы,
в некотором роде, до них касаются, и только время от времени флегматично замечали близстоявшим, чтобы те расходились — «потому — нэможно! начальство нэ велыть!».
— Да так… не хотелось бы дома, — замялся Ардальон, — неровно и
в самом деле
полиция… жандармы… Уж лучше эти дни кое-где по чужим местам переждать бы… Спокойнее!
Гимназисты разнесли молву по своим семействам, а те по своим знакомым, и, глядь, суток через двое весь Славнобубенск был уже убежден, что
в среде его ходит, подглядывает и подслушивает весьма опасный агент тайной
полиции — учитель Устинов.
— Отца осрамили, отцу учить запретили, под надзор
полиции отдали, школу отняли, а она
в этой школе продолжает учить как ни
в чем не бывало.
— Mais… imaginez-vous, cher baron [Но… представьте себе, господин барон (фр.).], администрация отдает человека под надзор
полиций за зловредность его действий, за явный призыв к неповиновению власти, за публичный скандал, за порицания, наконец, правительственного и государственного принципа, администрация даже — каюсь
в том! — оказала здесь достаточное послабление этому господину, а его преосвященство — как сами видите — вдруг изволит являться с претензиями на наше распоряжение, требует, чтобы мы сняли полицейский надзор!
Граф был весьма польщен таким вниманием, таким теплым участием на далекой чужбине. Появление его вечером
в губернаторской зале произвело решительный эффект. Все уже заранее знали о польском графе, привезенном «
в наше захолустье» под надзор
полиции. Ее превосходительство рассказала нескольким своим приближенным с таким участием о «еще одном новом политическом страдальце», и это придало еще больший интерес новоприбывшему графу. Все с нетерпением ожидали его появления.
Улица была почти уже запружена, поэтому несколько наиболее влиятельных личностей, пользовавшихся авторитетом между товарищами, желая предупредить неуместное столкновение с
полицией, подали мысль отправиться на большой двор, чтобы быть таким образом все-таки
в стенах университета, не подлежащего ведению общей блюстительницы градского порядка, — и толпа хлынула
в ворота.
Между тем весть об этом происшествии быстро разнеслась по городу. Толпы народа всех званий, возрастов и состояний затопили близлежащие улицы. Многие провожали это шествие, многие ограничивались простым любопытным глазеньем. Везде шли самые разноречивые толки.
В иных кучках выражали сочувствие студентам,
в других сочувствие
полиции.
— Господин Полояров! Что вы глупости-то делаете! — обернувшись к нему, досадливо огрызнулся Хвалынцев; — или вам,
в самом деле, угодно натравливать на нас
полицию?
И теперь, когда эта уличная демонстрация сделана, когда, того и гляди, можно было ожидать ежеминутной кровавой стычки с
полицией и войском, стычки,
в которой, пожалуй, приняла бы участие
в ту или другую сторону толпа посторонних людей, — когда все это совершилось, вдруг два представителя закона и власти говорят „все равно, высылайте!“.
Время шло, начальство скакало, синие кучки шлялись,
полиция, и явная и тайная, усердно наблюдала — первая наблюдала, занимая фронтовою вытяжкою свои посты, вторая —
в различных образах шнырила тут и там, везде и нигде, принюхивалась, прислушивалась, старалась как-нибудь затесаться промеж синих кучек; и той и другой было здесь нынче количество изрядное, но… все-таки ничего не вспыхивало и ничего не начиналось…
— Нет, господин Хвалынцев, — вмешалась Лидинька Затц. —
В вас, я вижу, развит непозволительный индифферентизм, вы равнодушны к общему делу. Если вы порядочный господин, то этого нельзя-с, или вы не принадлежите к молодому поколению и заодно с
полицией, а только такой индифферентизм… Вы должны от него отказаться, если вы честный господин и если хотите, чтобы я вас уважала.
Толковали между студентами и
в обществе, что все офицеры артиллерийской академии подали по начальству рапорт,
в котором просят удерживать пять процентов из их жалованья на уплату за бедных студентов; с негодованием передавали также, что стипендии бедным студентам будут отныне выдаваться не
в университете, а чрез
полицию,
в полицейских камерах; толковали, что профессора просили о смягчении новых правил, потом просили еще, чтобы им было поручено исследовать все дело, и получили отказ и
в том, и
в другом, просили о смягчении участи арестованных студентов — и новый отказ.
— Известно ровно настолько и так, как оно есть
в действительности, — самым положительным образом заверил Свитка, — а почему известно, это, вот видите ли, я вам объясню насколько возможно. Кроме правительственной
полиции, есть еще другая, которая, быть может, следит,
в свою очередь, и за правительственною. Это, так сказать,
полиция вне
полиции.
— Стало быть,
в данную минуту вы уже
в руках тайной
полиции, которая может сделать с вами все, что заблагорассудит, и никто знать этого не будет, потому что никто не знал и не видел, как и где, и кем и когда вы арестованы.
Он, конечно, более всего не хотел быть арестован правительственной
полицией: вся неприятная сторона такого ареста и все лишения, сопряженные с ним, говорили слишком громко
в пользу того, чтобы всячески стараться избежать их, особенно после этой беседы с Василием Свиткой.
— Чем заслужили вы это, мне тоже неизвестно, — отвечала она. — Я знаю только одно: меня просили укрыть вас на время от розысков
полиции, и я — как видите —
в точности исполняю это, зная, что этим я оказываю маленькую услугу честному юноше. Вот все, что я знаю.
Она с живым участием расспрашивала его про студентскую историю, про причины и весь ход ее; сама,
в свою очередь, рассказывала про Варшаву, про Польшу, про страдания своей отчизны и даже про свои семейные обстоятельства, из которых Хвалынцев узнал, что муж ее, по одному дикому произволу русских властей, выслан под присмотр
полиции, на житье
в Славнобубенск, что она нарочно приехала
в Петербург хлопотать за него, за облегчение его печальной участи, и живет уже здесь несколько месяцев.
А кто долой, тех
в сорок восемь часов высылают из столицы на место родины, под надзор
полиции, если нет
в Петербурге близких родных или надежных поручителей.
Свитка отсоветовал Хвалынцеву тотчас же перебираться на старую квартиру. Он ему прямо, «как старший», указывал оставаться у графини Маржецкой до того времени, пока не будет приискан надежный поручитель, так как,
в противном случае,
полиция могла бы придраться к экс-студенту и выслать его на родину
в течение двух суток.
В сущности же, Свитка делал это для того, чтобы вновь завербованный адепт еще более укрепился
в своем решении, а кто же лучше графини мог поспособствовать этому?
Хозяйка нумеров бегала по коридору и вопила… кто-то побежал за
полицией, кто-то накинулся на хозяйку, да заодно уж и ее избил; одна женщина, обезумев от страха и побоев,
в растерзанном виде бегала по коридору и ревмя ревела неистовым, истерическим голосом — и все это среди чада и смрада,
в тумане табачного дыма, при тусклом свете коридорной лампочки.
Усовершенствован штат санкт-петербургской
полиции, восприятием
в нее «более либеральных элементов».
«При чтении статьи г. Павлов дозволил себе выражения и возгласы, не находившиеся
в статье, пропущенной цензурою, и клонившиеся к возбуждению неудовольствия против правительства. Вследствие сего, статскому советнику Платону Павлову запрещено чтение публичных лекций и сделано распоряжение о высылке его на жительство, под надзор
полиции,
в отдаленный уездный город».
— Чего там не легко! Что ж она, пойдет тебя разыскивать, преследовать через
полицию, что ли? Погорюет две недели, и по доброте, общей всему Евину роду, постарается утешить кого-нибудь
в одиночестве, и сама вместе с тем утешится, ну, и только!.. А пятьдесят тысяч, мой друг, это легко вымолвить, но не легко добыть. Пятьдесят тысяч по улицам не валяются! Ведь это — шутка сказать! — это триста семьдесят пять тысяч польских злотых!.. Ух!.. да это дух захватывает!
Но вообразите себе всю степень панического недоумения их, когда входную дверь они нашли не только запертою, но и запечатанною, и при этом оказалось, что печать несомненно принадлежит кварталу местной
полиции. Члены толкнулись с черной лестницы
в другую дверь, но и там то же самое. Позвали дворника, и тот объяснил, что нынешнею ночью приезжали жандармы с
полицией, сделали большой обыск, запечатали магазин и забрали самого Луку Благоприобретова.
Дня три спустя после этого ареста Андрей Павлович Устинов получил через
полицию приглашение пожаловать
в назначенный час
в одно очень важное административное ведомство. Недоумевая, что бы могло значить и предвещать это краткое официальное приглашение, он дал подписку
в том, что требование будет исполнено, а к назначенному времени облекся во фрак и отправился куда требовалось.
19-го апреля с.-петербургский обер-полицмейстер публиковал приказ по
полиции,
в котором предписывал ей наблюдать за тем, чтобы подпольные воззвания не появлялись
в столице, и даже самое появление их относил к недостаточности полицейского надзора.
Никакие усилия
полиции и конных жандармов не могли сдержать этого напора, который опрокидывал и людей, и лошадей, давивших под своими копытами и всадника, и того, кто имел несчастье подвернуться тут
в эту минуту.
— На што
полицию! — отзывались
в толпе, — с
полицией лишняя возня, а лучше своим судом!