Неточные совпадения
Я взошел на нее
по ступенькам, протоптанным в снегу, которым юрта была закидана доверху.
Цербер тихо и как-то жалобно взвизгивал. Бедному псу, по-видимому, тоже становилось страшно ввиду наступающего царства мертвящего мороза; он прижимался ко
мне и, задумчиво вытягивая острую морду, настораживая чуткие уши, внимательно вглядывался в беспросветно серую мглу.
Вдруг он повел ушами и заворчал.
Я прислушался. Сначала все было по-прежнему тихо. Потом в этой напряженной тишине выделился звук, другой, третий… В морозном воздухе издали несся слабый топот далеко
по лугам бегущей лошади.
Подумав об одиноком всаднике, которому, судя
по слабому топоту, предстояло проехать еще версты три до слободы,
я быстро сбежал с крыши
по наклонной стенке и кинулся в юрту. Минута в воздухе с открытым лицом грозила отмороженным носом или щекою. Цербер, издав громкий, торопливый лай в направлении конского топота, последовал за
мною.
Цербер уселся против камелька, уставился на огонь и сидит неподвижно, точно белое изваяние;
по временам только он поворачивает ко
мне голову, и в умных глазах собаки
я читаю благодарность и ласку.
Я знал, что скоро веселый огонь станет смолкать, пламя лениво и томно потянется
по раскаленному дереву, потом останется только куча углей, и
по ним, нашептывая что-то, побегут огненные змейки все тише, все реже…
Нижняя часть лица несколько выдавалась вперед, обнаруживая пылкость страстной натуры, но бродяга (
по некоторым характерным, хотя трудно уловимым признакам,
я сразу предположил в моем госте бродягу) давно уже привык сдерживать эту пылкость.
— Меня-то? Зовут
меня Багылай, то есть это, видите ли, по-здешнему, а настояще-то, по-расейски — Василий… Может, слыхали? Байагантайского улусу.
— Вот, господин, — поднял он голову и усмехнулся, — стану вам правду говорить: еду этто к вашим воротам, а сам думаю: неужто не пустит
меня ночевать? Потому что
я довольно хорошо понимаю: есть из нашего брата тоже всякого народу достаточно, которого и пустить никак невозможно. Ну,
я не из таких,
по совести говорю… Да вы, вот, сказываете, про
меня слыхали.
— Да, — продолжал он тем же тоном, — работаю! То есть вполне даже как следует,
по божьему приказанию. Что ж,
я так понимаю, что это гораздо лучше, нежели воровать или наипаче еще разбойничать. Вот скажем хоть к этому примеру: еду
я ночью, увидел огонь и заезжаю к вам… и сейчас вы
мне уважение, самоварчик…
Я это должен ценить. Так ли
я говорю?
Я действительно знал Василия
по слухам от товарищей; это был бродяга-поселенец, уже два года живший в своем домике, среди тайги, над озером, в одном из больших якутских наслегов [Якутская область в административном отношении разделяется на округи, соответствующие нашим уездам.
Теперь
я уже знаю: привычный бродяга обманывал себя, уверяя, что он доволен своим спокойным существованием, своим домком, и коровкой, и бычком
по третьему году, и оказываемым ему уважением.
Василию нужно было выждать часа три.
Я тоже не ложился, и мы сидели оба, изредка перекидываясь словами. Василий, или, как он уже привык называть себя, Багылай, то и дело подкладывал в огонь
по одному полену. Это в нем сказывалась местная привычка, приобретенная в течение длинных вечеров якутской зимы.
Вы судите по-расейски, а
я по-здешнему.
«Ты слушай
меня, что
я говорю, — заговорил Буран с сердцем, — знаю, что есть у них
по халату, а надо
по два. Гилякам за лодку с человека
по халату придется. Да еще надо
мне двенадцать ножей хороших,
по три четверти, да два топора, да три котла».
— Вот и ровно бы село наше, право! Давно уж
я села не видал. Якуты
по наслегам живут, как звери в лесу, все в одиночку… Эх, хоть бы сюда
мне перебраться, что ли. Может, и выжил бы здесь.
Ну все-таки надо правду говорить, маленько и у
меня по сердцу скребнуло: не было бы какого худа. Вот, мол, и край Соколиного острова стоим, а приведет ли бог на амурской-то стороне побывать? А амурская-то сторона за проливом край неба горами синеет. Так бы, кажись, птицей снялся да полетел. Да, вишь, локоть и близок, а укусить — не укусишь!..
Долго ли, коротко ли спали, только слышу
я: Буран
меня окликает. Проснулся от сна, гляжу: солнце-то садиться хочет, море утихло, мороки над берегом залегают. Надо
мною Буран стоит, глаза у него дикие. «Вставай, говорит, пришли уж…
по душу, говорит, пришли!..» — рукой этак в кусты показывает.
Придется теперь вам без
меня по Сибири идти, а
мне здесь оставаться.
„Должон
я, говорит,
по гроб моей жизни соколинских ребят наблюдать…“ И действительно, с тех пор нашим от него всякое довольствие идет.
Только вдруг татарин у нас уши насторожил. Чутки они, татары-то, как кошки. Прислушался и
я, слышу: будто кто тихонько
по реке веслом плещет. Подошел ближе к берегу, так и есть: крадется под кручей лодочка, гребцы на веслах сидят, а у рулевого на лбу кокарда поблескивает.
По временам, когда
я начинал забываться,
мне казалось, что надо
мной шумят лиственницы и кедры, что
я гляжу вниз с высокого утеса и вижу белые домики кордона в овраге, а между моим глазом и белою стеною реет горный орел, тихо взмахивая свободным крылом.
Мне нужно было съездить
по делам в слободу, поэтому
я запряг коня в маленькие саночки и выехал из своих ворот, направляясь вдоль улицы селения.
Неточные совпадения
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. // Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто
по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! // Как часто
по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; //
По гордой лире Альбиона // Он
мне знаком, он
мне родной. // Ночей Италии златой //
Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от
меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! //
Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, //
По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход //
По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.