Бабка не слыхала в крике ребенка ничего особенного и, видя, что
мать говорит точно в смутном забытьи и, вероятно, просто бредит, оставила ее и занялась ребенком.
Неточные совпадения
— Право, он глядит так, как будто старается понять что-то и не может, —
говорила молодая
мать.
Мать не знала, в чем дело, и думала, что ребенка волнуют сны. Она сама укладывала его в постель, заботливо крестила и уходила, когда он начинал дремать, не замечая при этом ничего особенного. Но на другой день мальчик опять
говорил ей о чем-то приятно тревожившем его с вечера.
Удивленная
мать с каким-то странным чувством слушала этот полусонный, жалобный шепот… Ребенок
говорил о своих сонных грезах с такою уверенностью, как будто это что-то реальное. Тем не менее
мать встала, наклонилась к мальчику, чтобы поцеловать его, и тихо вышла, решившись незаметно подойти к открытому окну со стороны сада.
— Да, как слепые… Потом Егор спросил у Петра, видит ли он во сне
мать? Петр
говорит: «не вижу». И тот тоже не видит. А другой слепец, Роман, видит во сне свою
мать молодою, хотя она уже старая…
Что именно он видел, и как видел, и видел ли действительно, — осталось совершенно неизвестным. Многие
говорили ему, что это невозможно, но он стоял на своем, уверяя, что видел небо и землю,
мать, жену и Максима.
Клим слушал, не говоря ни слова.
Мать говорила все более высокомерно, Варавка рассердился, зачавкал, замычал и ушел. Тогда мать сказала Климу:
Неточные совпадения
Ему бы следовало пойти в бабку с матерней стороны, что было бы и лучше, а он родился просто, как
говорит пословица: ни в
мать, ни в отца, а в проезжего молодца».
Девочка
говорила не умолкая; кое-как можно было угадать из всех этих рассказов, что это нелюбимый ребенок, которого
мать, какая-нибудь вечно пьяная кухарка, вероятно из здешней же гостиницы, заколотила и запугала; что девочка разбила мамашину чашку и что до того испугалась, что сбежала еще с вечера; долго, вероятно, скрывалась где-нибудь на дворе, под дождем, наконец пробралась сюда, спряталась за шкафом и просидела здесь в углу всю ночь, плача, дрожа от сырости, от темноты и от страха, что ее теперь больно за все это прибьют.
И когда она являлась на работах, приходя к Раскольникову, или встречалась с партией арестантов, идущих на работы, — все снимали шапки, все кланялись: «Матушка, Софья Семеновна,
мать ты наша, нежная, болезная!» —
говорили эти грубые клейменые каторжные этому маленькому и худенькому созданию.
Матери я про этоничего не расскажу, но буду
говорить о тебе беспрерывно и скажу от твоего имени, что ты придешь очень скоро.
— Что вы
говорите! — вскричала
мать.