Неточные совпадения
Закончилось это большим скандалом: в один прекрасный день баба Люба, уперев руки в бока, ругала Уляницкого на
весь двор
и кричала, что она свою «дытыну» не даст в обиду, что учить, конечно, можно, но не так…
Вот посмотрите, добрые люди: исполосовал у мальчика
всю спину. При этом баба Люба так яростно задрала у Петрика рубашку, что он завизжал от боли, как будто у нее в руках был не ее сын, а сам Уляницкий.
И вот, говорили, что именно этот человек, которого
и со службы-то прогнали потому, что он слишком много знает, сумел подслушать секретные разговоры нашего царя с иностранными, преимущественно с французским Наполеоном. Иностранные цари требовали от нашего, чтобы он… отпустил
всех людей на волю. При этом Наполеон говорил громко
и гордо, а наш отвечал ему ласково
и тихо.
Коляновская спокойно возражала:
вот этот дом, в котором мы сидим,
и все в этом доме до последнего стула сделано ее мужиками.
И вот в этот тихий вечер мне вдруг почуялось, что где-то высоко, в ночном сумраке, над нашим двором, над городом
и дальше, над деревнями
и над
всем доступным воображению миром нависла невидимо какая-то огромная ноша
и глухо гремит,
и вздрагивает,
и поворачивается, грозя обрушиться… Кто-то сильный держит ее
и управляет ею
и хочет поставить на место. Удастся ли? Сдержит ли? Подымет ли, поставит?.. Или неведомое «щось буде» с громом обрушится на
весь этот известный мне мир?..
Наконец я подошел к воротам пансиона
и остановился… Остановился лишь затем, чтобы продлить ощущение особого наслаждения
и гордости, переполнявшей
все мое существо. Подобно Фаусту, я мог сказать этой минуте: «Остановись, ты прекрасна!» Я оглядывался на свою короткую еще жизнь
и чувствовал, что
вот я уже как вырос
и какое, можно сказать, занимаю в этом свете положение: прошел один через две улицы
и площадь,
и весь мир признает мое право на эту самостоятельность…
Я вышел за ворота
и с бьющимся сердцем пустился в темный пустырь, точно в море. Отходя, я оглядывался на освещенные окна пансиона, которые
все удалялись
и становились меньше. Мне казалось, что, пока они видны ясно, я еще в безопасности… Но
вот я дошел до середины, где пролегала глубокая борозда, — не то канава, указывавшая старую городскую границу, не то овраг.
И говорил он не просто, как
все, а точно подчеркивал:
вот видите, я говорю по — украински.
— Например? Ну, хорошо:
вот Иисус Навин сказал: стой, солнце,
и не движись, луна… Но ведь мы теперь со
всеми этими трубами
и прочей, понимаешь, наукой хорошо знаем, что не солнце вертится вокруг земли, а земля вокруг солнца…
—
Вот в том-то, понимаешь,
и штука, — ответил капитан просто: — темно, хоть глаз выколи, а он видит, что лохматый
и черный… А зажег спичку, — нигде никого…
все тихо. Раз насыпал на полу золы… Наутро остались следы, как от большой птицы… А
вот недавно…
И вот в связи с этим мне вспоминается очень определенное
и яркое настроение. Я стою на дворе без дела
и без цели. В руках у меня ничего нет. Я без шапки. Стоять на солнце несколько неприятно… Но я совершенно поглощен мыслью. Я думаю, что когда стану большим, сделаюсь ученым или доктором, побываю в столицах, то
все же никогда, никогда не перестану верить в то, во что так хорошо верит мой отец, моя мать
и я сам.
Потом мысль моя перешла к книгам,
и мне пришла в голову идея: что, если бы описать просто мальчика, вроде меня, жившего сначала в Житомире, потом переехавшего
вот сюда, в Ровно; описать
все, что он чувствовал, описать людей, которые его окружали,
и даже
вот эту минуту, когда он стоит на пустой улице
и меряет свой теперешний духовный рост со своим прошлым
и настоящим.
Быть может, во веем городе я один стою
вот здесь, вглядываясь в эти огни
и тени, один думаю о них, один желал бы изобразить
и эту природу,
и этих людей так, чтобы
все было правда
и чтобы каждый нашел здесь свое место.
— А!
Вот оно что! Кажется, понимаю, — сказал он. — Ну, ничего, ничего, не краснейте! Но ведь это сходство только поверхностное. Батманов прежде
всего барин, скучающий от безделья. Ну, а я разночинец
и работник.
И, кажется…
Ехать
вот так же
все вперед
и вперед, куда-то на простор, к новой жизни.
— Ты еще глуп
и все равно не поймешь… Ты не знаешь, что такое юмор… Впрочем, прочти
вот тут… Мистер Тутс объясняется с Флоренсой
и то
и дело погружается в кладезь молчания…
— Нам вот все представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и
вот и вся вечность. Мне, знаете, в этом роде иногда мерещится.
— Благодарствуйте, что сдержали слово, — начала она, — погостите у меня: здесь, право, недурно. Я вас познакомлю с моей сестрою, она хорошо играет на фортепьяно. Вам, мсьё Базаров, это все равно; но вы, мсьё Кирсанов, кажется, любите музыку; кроме сестры, у меня живет старушка тетка, да сосед один иногда наезжает в карты играть:
вот и все наше общество. А теперь сядем.
Неточные совпадения
Стихи на случай сохранились; // Я их имею;
вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, //
Всё благо: бдения
и сна // Приходит час определенный; // Благословен
и день забот, // Благословен
и тьмы приход!
И вот ввели в семью чужую… // Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй
и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты
вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — //
И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша
вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди
вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать //
И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый…
Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. // Да
вот… какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Ты чуть вошел, я вмиг узнала, //
Вся обомлела, запылала //
И в мыслях молвила:
вот он!