Неточные совпадения
Моя мать умерла, когда мне было шесть лет. Отец, весь отдавшись своему горю, как будто совсем забыл о
моем существовании. Порой он ласкал
мою маленькую сестру и по-своему заботился о ней, потому что в ней были черты матери. Я же рос, как дикое деревцо в поле, — никто
не окружал меня особенною заботливостью, но никто и
не стеснял
моей свободы.
Действительно, с тех пор как умерла
моя мать, а суровое лицо отца стало еще угрюмее, меня очень редко видели дома. В поздние летние вечера я прокрадывался по саду, как молодой волчонок, избегая встречи с отцом, отворял посредством особых приспособлений свое окно, полузакрытое густою зеленью сирени, и тихо ложился в постель. Если маленькая сестренка еще
не спала в своей качалке в соседней комнате, я подходил к ней, и мы тихо ласкали друг друга и играли, стараясь
не разбудить ворчливую старую няньку.
Мне ничего
не было нужно. Я быстро отвернулся, стыдясь своего порыва, боясь, чтоб отец
не прочел его в
моем смущенном лице. Убежав в чащу сада, я упал лицом в траву и горько заплакал от досады и боли.
Немудрено поэтому, что скоро я прекратил всякие попытки занимать Соню
моими преступными играми, а еще через некоторое время мне стало тесно в доме и в садике, где я
не встречал ни в ком привета и ласки.
Мне все казалось, что где-то там, в этом большом и неведомом свете, за старою оградой сада, я найду что-то; казалось, что я что-то должен сделать и могу что-то сделать, но я только
не знал, что именно; а между тем навстречу этому неведомому и таинственному во мне из глубины
моего сердца что-то подымалось, дразня и вызывая.
С тех пор к прочим нелестным
моим качествам прибавились названия уличного мальчишки и бродяги; но я
не обращал на это внимания.
Не раз
мои глаза широко раскрывались,
не раз останавливался я с болезненным испугом перед картинами жизни…
—
Не надо! — вскрикнул один из
моих спутников, вдруг потерявший всю свою храбрость, и схватил меня за руку.
Трудно передать
мои ощущения в эту минуту. Я
не страдал; чувство, которое я испытывал, нельзя даже назвать страхом. Я был на том свете. Откуда-то, точно из другого мира, в течение нескольких секунд доносился до меня быстрою дробью тревожный топот трех пар детских ног! Но вскоре затих и он. Я был один, точно в гробу, в виду каких-то странных и необъяснимых явлений.
Я несколько отодвинулся от стены и, согласно рыцарским правилам нашего базара, тоже положил руки в карманы. Это было признаком, что я
не боюсь противника и даже отчасти намекаю на
мое к нему презрение.
Мой противник повел плечом, как будто намереваясь вынуть руку из кармана и ударить меня. Я
не моргнул и глазом.
Мгновение было критическое; от него зависел характер дальнейших отношений. Я ждал, но
мой противник, окинув меня тем же испытующим взглядом,
не шевелился.
Несмотря на свои четыре года, она ходила еще плохо, неуверенно ступая кривыми ножками и шатаясь, как былинка: руки ее были тонки и прозрачны; головка покачивалась на тонкой шее, как головка полевого колокольчика; глаза смотрели порой так
не по-детски грустно, и улыбка так напоминала мне
мою мать в последние дни, когда она, бывало, сидела против открытого окна и ветер шевелил ее белокурые волосы, что мне становилось самому грустно, и слезы подступали к глазам.
А
моя маленькая приятельница почти никогда
не бегала и смеялась очень редко; когда же смеялась, то смех ее звучал, как самый маленький серебряный колокольчик, которого на десять шагов уже
не слышно. Платье ее было грязно и старо, в косе
не было лент, но волосы у нее были гораздо больше и роскошнее, чем у Сони, и Валек, к
моему удивлению, очень искусно умел заплетать их, что и исполнял каждое утро.
Эти беседы с каждым днем все больше закрепляли нашу дружбу с Валеком, которая росла, несмотря на резкую противоположность наших характеров.
Моей порывистой резвости он противопоставлял грустную солидность и внушал мне почтение своею авторитетностью и независимым тоном, с каким отзывался о старших. Кроме того, он часто сообщал мне много нового, о чем я раньше и
не думал. Слыша, как он отзывается о Тыбурции, точно о товарище, я спросил...
Все это заставило меня глубоко задуматься. Валек указал мне
моего отца с такой стороны, с какой мне никогда
не приходило в голову взглянуть на него: слова Валека задели в
моем сердце струну сыновней гордости; мне было приятно слушать похвалы
моему отцу, да еще от имени Тыбурция, который «все знает»; но вместе с тем дрогнула в
моем сердце и нота щемящей любви, смешанной с горьким сознанием: никогда этот человек
не любил и
не полюбит меня так, как Тыбурций любит своих детей.
Я уходил потому, что
не мог уже в этот день играть с
моими друзьями по-прежнему, безмятежно. Чистая детская привязанность
моя как-то замутилась… Хотя любовь
моя к Валеку и Марусе
не стала слабее, но к ней примешалась острая струя сожаления, доходившая до сердечной боли. Дома я рано лег в постель, потому что
не знал, куда уложить новое болезненное чувство, переполнявшее душу. Уткнувшись в подушку, я горько плакал, пока крепкий сон
не прогнал своим веянием
моего глубокого горя.
Мне завязали глаза; Маруся звенела слабыми переливами своего жалкого смеха и шлепала по каменному полу непроворными ножонками, а я делал вид, что
не могу поймать ее, как вдруг наткнулся на чью-то мокрую фигуру и в ту же минуту почувствовал, что кто-то схватил меня за ногу. Сильная рука приподняла меня с полу, и я повис в воздухе вниз головой. Повязка с глаз
моих спала.
Я
не понимал ничего, но все же впился глазами в лицо странного человека; глаза пана Тыбурция пристально смотрели в
мои, и в них смутно мерцало что-то, как будто проникавшее в
мою душу.
Я даже чувствовал, как из глубины души во мне подымается вся горечь презрения, но я инстинктивно защищал
мою привязанность от этой горькой примеси,
не давая им слиться.
Я всегда боялся отца, а теперь тем более. Теперь я носил в себе целый мир смутных вопросов и ощущений. Мог ли он понять меня? Мог ли я в чем-либо признаться ему,
не изменяя своим друзьям? Я дрожал при мысли, что он узнает когда-либо о
моем знакомстве с «дурным обществом», но изменить этому обществу, изменить Валеку и Марусе я был
не в состоянии. К тому же здесь было тоже нечто вроде «принципа»: если б я изменил им, нарушив данное слово, то
не мог бы при встрече поднять на них глаз от стыда.
От этой фигуры веяло чем-то тяжелым и мрачным, чего
не выносили
мои нервы.
Теперь, когда я окончательно сжился с «дурным обществом», грустная улыбка Маруси стала мне почти так же дорога, как улыбка сестры; но тут никто
не ставил мне вечно на вид
мою испорченность, тут
не было ворчливой няньки, тут я был нужен, — я чувствовал, что каждый раз
мое появление вызывает румянец оживления на щеках девочки. Валек обнимал меня, как брата, и даже Тыбурций по временам смотрел на нас троих какими-то странными глазами, в которых что-то мерцало, точно слеза.
—
Не верю ни одному слову… Что вам надо от этих людей? Где доказательства?.. Словесных доносов я
не слушаю, а письменный вы обязаны доказать… Молчать! это уж
мое дело…
Не желаю и слушать.
— Твой отец, малый, самый лучший из всех судей, начиная от царя Соломона… Однако знаешь ли ты, что такое curriculum vitae [Краткое жизнеописание. (Ред.)]? He знаешь, конечно. Ну а формулярный список знаешь? Ну, вот видишь ли: curriculum vitae — это есть формулярный список человека,
не служившего в уездном суде… И если только старый сыч кое-что пронюхал и сможет доставить твоему отцу
мой список, то… ах, клянусь богородицей,
не желал бы я попасть к судье в лапы…
Действие этой нарядной фаянсовой барышни на нашу больную превзошло все
мои ожидания. Маруся, которая увядала, как цветок осенью, казалось, вдруг опять ожила. Она так крепко меня обнимала, так звонко смеялась, разговаривая со своею новою знакомой… Маленькая кукла сделала почти чудо: Маруся, давно уже
не сходившая с постели, стала ходить, водя за собой свою белокурую дочку, и по временам даже бегала, по-прежнему шлепая по полу слабыми ногами.
Прошло четыре томительных дня. Я грустно ходил по саду и с тоской смотрел по направлению к горе, ожидая, кроме того, грозы, которая собиралась над
моей головой. Что будет, я
не знал, но на сердце у меня было тяжело. Меня в жизни никто еще
не наказывал; отец
не только
не трогал меня пальцем, но я от него
не слышал никогда ни одного резкого слова. Теперь меня томило тяжелое предчувствие.
В эту минуту во мне сказался сын
моего отца. Он
не добился бы от меня иного ответа самыми страшными муками. В
моей груди, навстречу его угрозам, подымалось едва сознанное оскорбленное чувство покинутого ребенка и какая-то жгучая любовь к тем, кто меня пригрел там, в старой часовне.
«Тыбурций пришел!» — промелькнуло у меня в голове, но этот приход
не произвел на меня никакого впечатления. Я весь превратился в ожидание, и, даже чувствуя, как дрогнула рука отца, лежавшая на
моем плече, я
не представлял себе, чтобы появление Тыбурция или какое бы то ни было другое внешнее обстоятельство могло стать между мною и отцом, могло отклонить то, что я считал неизбежным и чего ждал с приливом задорного ответного гнева.
— Пан судья! — заговорил он мягко. — Вы человек справедливый… отпустите ребенка. Малый был в «дурном обществе», но, видит бог, он
не сделал дурного дела, и если его сердце лежит к
моим оборванным беднягам, то, клянусь богородицей, лучше велите меня повесить, но я
не допущу, чтобы мальчик пострадал из-за этого. Вот твоя кукла, малый!..
— Отпустите мальчика, — повторил Тыбурций, и его широкая ладонь любовно погладила
мою опущенную голову. — Вы ничего
не добьетесь от него угрозами, а между тем я охотно расскажу вам все, что вы желаете знать… Выйдем, пан судья, в другую комнату.
Я с живостью схватил его руку и стал ее целовать. Я знал, что теперь никогда уже он
не будет смотреть на меня теми страшными глазами, какими смотрел за несколько минут перед тем, и долго сдерживаемая любовь хлынула целым потоком в
мое сердце.
В подземелье, в темном углу, на лавочке лежала Маруся. Слово «смерть»
не имеет еще полного значения для детского слуха, и горькие слезы только теперь, при виде этого безжизненного тела, сдавили мне горло.
Моя маленькая приятельница лежала серьезная и грустная, с печально вытянутым личиком. Закрытые глаза слегка ввалились и еще резче оттенились синевой. Ротик немного раскрылся, с выражением детской печали. Маруся как будто отвечала этою гримаской на наши слезы.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… //
Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в
моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К
моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к
моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите
мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою
моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет,
не пошла Москва
моя // К нему с повинной головою. //
Не праздник,
не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел на грозный пламень он.