Неточные совпадения
Подойдет к самому носу хозяйки,
и видит
же, что та сняла уже перчатку
и, почитай, руку протянула, — нет! он кивнет головой —
и вся такова!
Во
весь обед, хоть бы он раз встал да обошел гостей, да припросил, чтобы больше кушали
и пили;
и, коли правду сказать, так
и около себя сидящих не просил о том, сам
же кушал
все исправно.
Прежде
же, когда бывало у него обедают гости, так он не присядет,
все обходит
и все упрашивает:"
и это скушай,
и того прибавь,
и сего выпей".
После завтрака нас вели к батеньке челом отдать, а потом за тем
же к маменьке. Как
же маменька любили плотно позавтракать
и всегда в одиночку, без батеньки, то мы
и находили у нее либо блины, либо пироги, а в постные дни пампушки или горофяники. Маменька
и уделяли нам порядочные порции
и приказывали, чтобы тут
же при них съедать
все, а не носиться с пищею, как собака-де.
Посмей
же не съесть
всего, что положено тебе на тарелку, то маменька кроме того, что станут бранить, а под сердитый час
и ложкою шлепнут по лбу.
Вот как батенька объявят маменьке о банкете, то сами пошлют в город за"городским кухарем", как
всеми назывался человек, в ранге чиновника,
всеми чтимого за его необыкновенное художество
и искусство приготовлять обеденные столы; при том
же он, при исправлении должности, подвязывал белый фартух
и на голову вздевал колпак,
все довольно чистое.
Верст за пятьдесят посылали, никого не пропустили, да
все же и собрались.
Неприлично
же было такую персону, как был в то время его ясновельможность, пан полковник, угощать при двадцати только человеках; следовало
и звать, чести ради гостя, хоть сотню; следовало
же всем и приехать, из уважения к такому лицу,
и сделать честь батеньке, не маленькому пану по достатку
и знатности древнего рода.
В сенях пана полковника встретил
весь мужской пол, стоя по чинам
и отдавая честь поклонами; при входе
же в комнату
весь женский пол встретил его у дверей, низко
и почтительно кланяясь.
Пан полковник был политичен. Он, не пивши, держал чарку, пока
все не налили себе,
и тогда принялся пить.
Все гости смотрели на него:
и если бы он выкушал
всю чарку разом, то
и они выпили бы так
же; но как полковник кушал, прихлебывая, то
и они
и не смели выпивать прежде его. Когда он изволил морщиться, показывая крепость выкушанной водки, или цмокать губами, любуясь вкусом водки, то
и они
все делали то
же из угождения его ясновельможности.
Лишь только пан полковник встал, то
и весь женский пол поднялся, т. е. с своих мест; а пан полковник, в сопровождении батеньки, вышед в сени, закричал караульным:"А нуте
же сурмите, сурмите: вот я иду!"
И разом на сурмах
и бубнах отдавали ему честь до тех пор, пока он не возвратился в покои.
Для сидящих не было более приборов, как оловянная тарелка, близ нее — большие ломти хлеба белого
и черного, ложка деревянная, лаком покрытая —
и все это, через
всю длину, на обоих концах покрывало длинное полотенце, так
же вышитое, как
и скатерть.
Но оставим ученые рассуждения
и возвратимся к батенькиному банкету. Так извольте
же припомнить, что этакие меды
и пива стоят по
всему столу. Увидите
же, что из этого после выйдет.
Хозяйка
же не садилась вовсе: она распоряжалась отпуском блюд
и наблюдала за
всем ходом банкета.
Он снял с тарелки ручник, или полотенце, положил к себе на колени —
и все гости, обоих полов, сделали то
же.
Он своим ножом, бывшим у него на цепочке, отрезал кусок хлеба, посолил, съел
и, взяв ложку, хлебнул из миски борщу, перекрестился
и все гости за ним повторили то
же, но только один мужской пол.
При начале второй перемены пан полковник, а за ним
и все гости,
все же мужского пола, облегчали свои пояса.
То были: утка с радзынками
и черносливом на красном соусе, ножки гавяжьи с таким
же соусом
и с прибавкою «миндалю», мозги, разные сладкие коренья, репа, морковь
и проч.,
и проч.,
все преискусно приготовленное.
— В стыдное место поцаловать короля! — приказывает король другой. Всеобщий, хохот,
и все смотрят на смутившуюся."Что
же? чего ты стала? ты думаешь что?.. разве не знаешь?" — так кричат ей подруги,
и одна из них предлагает:"Дай я за тебя исполню".
И этот драгоценный по благоуханию, здоровью, вкусу
и дешевый по материалам напиток откинули
и погрязли в винах, якобы заморских, когда, честью уверяю, что
все эти вина с мудреными названиями составляются тут
же на месте, у нас,
и продаются по дорогой цене на вред карманам
и здоровью православных.
Проводив такого почетного гостя, батенька должны были уконтентовать прочих, еще оставшихся
и желающих показать свое усердие хлебосольному хозяину. Началось с того, чтобы"погладить дорогу его ясновельможности". Потом благодарность за хлеб-соль
и за угощение. Маменька поднесли еще «ручковой», то есть из своих рук. Потом пошло провожание тем
же порядком, как
и пана полковника, до колясок, повозок, тележек, верховых лошадей
и проч.,
и проч.,
и, наконец,
все гости до единого разъехались.
— Помилуйте вы меня, Мирон Осипович! Человек вы умный,
и умнее вас я в свой век никого не знавала
и не видала, а что ни скажете, что ни сделаете, что ни выдумаете, то
все это так глупо, что совершенно надобно удивляться, плюнуть (тут маменька в самом деле плюнули)
и замолчать. — Но они плюнуть плюнули, а замолчать не замолчали
и продолжали в том
же духе.
—
И не говорите мне:
все равно! Вы, конечно, глава; но я
же не раба ваша, а подружие. В чем другом я вам повинуюся, но в детях — зась! Знайте: дети не ваши, а наши. Петрусь на осьмом году, Павлусе не вступно семь лет, а Трушку (это я) что еще? — только стукнуло шесть лет. Какое ему ученье? Он без няньки
и пробыть не может. А сколько грамоток истратится, покуда они ваши дурацкие, буки да веди затвердят. Да хотя
и выучат что, так, выросши, забудут.
Хитрые
же и маменька были! Видите, как они поступили: криком
и слезами заставили батеньку отстать от своей мысли, да потом
и говорят"делайте по своей воле… вы-де умнее…"Батенька поверили начистоту
и заметно
весь тот день к маменьке были мягкосердечны.
Да
и шалили
же мы
и проказничали во
весь льготный год! Сколько окон в людских перебили! сколько у кухарок горшков переколотили! сколько жалоб собиралось на нас за разные пакости! Но маменька запрещали людям доносить батеньке на нас."Не долго им уже погулять! — говорили они. — Пойдут в школу, — перестанут. Пусть будет им чем вспомнить жизнь в родительском доме".
Пан Кнышевский, кашлянувши несколько раз по обычаю дьячков, сказал:"Вельможные паны
и благодетели! Премудрость чтения
и писания не ежедневно дается. Подобает начать оную со дня пророка Наума, первого числа декемвриа месяца. Известно, что от дней Адама, праотца нашего, как его сын, так
и все происшедшие от них народы
и языки не иначе начинали посылать детей в школу, как на пророка Наума, еже есть первого декемвриа; в иной
же день начало не умудрит детей. Сие творится во
всей вселенной".
Со стороны маменькиной подобные проводы были нам сначала ежедневно, потом
все слабее, слабее: конечно, они уже попривыкли разлучаться с нами, а наконец,
и до того доходило, что когда старшие братья надоедали им своими шалостями, так они, бывало, прикрикнут:"Когда б вас чорт унес в эту анафемскую школу!"Батенька
же были к нам ни се, ни то. Я
же, бывши дома, от маменьки не отходил.
В таких философских рассуждениях я трезвоню себе во
все руки больше полчаса, забыв
все наставления пана Кнышевского,
и продолжал бы до вечера, как он явился ко мне на звоницу
и с грозным взором вырвал у меня веревки, схватил за чуб
и безжалостно потащил меня по лестнице вниз; дома
же порядочно высек за то, что я оттрезвонил более данных ему денег.
И ученик провозглашал:"помни день субботний…"
и прочее, слово за словом, медленно; а пан Кнышевский полагал шуйцею брата Петра на ослон, а десницею ударял розгою,
и не по платью, а в чистоту… ударял
же по расположению своему к ученику — или во
всю руку или слегка; а также или сыпал удары часто, или отпускал их медленно.
Потом производилось то
же действие с каждым учеником поодиночке, до последнего.
И как Б иной год учеников бывало до пятнадцати благородных
и низко-родных (кроме нас, панычей, были
и еще дети помещиков, нашего
же прихода), то мы, граматники, как последние, нетерпеливо ожидали очереди, чтобы отбыть неминуемое
и скорее бежать к играм, шалостям
и ласкам матерей. Ожидая очереди, мы,
все должное расслабив, поддерживали руками, чтобы не затрудняться при наступлении действия.
Пропев одну псалму, другую, я оглянулся… о, ужас! пан Кнышевский стоит с поднятыми руками
и разинутым ртом. Я не смел пошевелиться; но он поднял меня с лавки, ободрил, обласкал
и заставил меня повторять петую мною псалму:"пробудись от сна, невеста". Я пел, как наслышался от него,
и старался подражать ему во
всем: когда доходило до высших тонов, я так
же морщился, как
и он, глаза сжимал, рот расширял
и кричал с тою
же приятностью, как
и он.
Без лести сказать, дело давно прошедшее,
и мы
же с ним
всю жизнь провели в ссорах
и тяжбах, но именно, как бы сам пан Кнышевский читал: так
же выводит, так
же понижает, так
же оксии…
Наступило время батеньке
и маменьке узнать радость
и от третьего сына своего, о котором даже сам пан Кнышевский решительно сказал, что он не имеет ни в чем таланта.
И так пан Кнышевский преостроумно
все распорядил: избрал самые трудные псалмы
и, заведя меня
и своего дьяченка, скрытно от
всех, на ток (гумно) в клуне (риге), учил нас вырабатывать
все гагаканья… О, да
и досталось
же моим ушам!
Маменька очень любили пение;
и кто бы им ни запел, они тотчас задумываются, тут
же они подносили пану полковнику тот кусочек от курицы, что всякий желает взять,
и как услышали наше сладкопение, забыли
и кусочек,
и пана полковника,
и все, — стали как вкопанные, очень задумались
и голову опустили.
Таким побытом продолжалось наше учение,
и уже прочие братья: Сидорушка, Офремушка
и Егорушка, поступили в школу; а старший брат Петрусь, выучив
весь псалтырь, не имел чему учиться. Нанять
же «инспектора» (учителя) батенька находили неудобным тратиться для одного, а располагали приговорить ко
всем троим старшим, но я их задерживал: как стал на первом часе — да ни назад, ни вперед.
Никакие плетни не удерживали школярей; где
же встречались запоры или замки, тут действовало художество брата Павлуся,
и он препобеждал
все.
Пожалуйте
же, что там, на церемонии, происходит. По окончании поклонений
и подарков, Петрусь тут
же был посажен,
и рука брадобрея, брившего еще дедушку нашего, оголила бороду Петруся, довольно по черноте волос заметную; батенька с большим чувством смотрели на это важное
и торжественное действие; а маменька пугались всякого движения бритвы, боясь, чтобы брадобрей, по неосторожности, не перерезал горла Петрусю,
и только
все ахали.
Так куда
же было пану Кнышевскому подумать тягаться с батенькою, так уважаемым
и чтимым не только
всею полковою старшиною, но
и самим ясновельможным паном полковником? Где бы
и как он ни повел дело,
все бы дошло до рассудительности пана полковника, который один решал
все и всякого рода дела. Мог ли выиграть ничтожный дьячок против батеньки, который был"пан на
всю губу"?
И потому он
и бросил
все дело, униженно прося батеньку, чтобы уже ни один паныч не ходил к нему в школу.
— Каким
же всем наукам? — говорили батенька, смотря в окно, чтоб скрыть свой маленький стыд. — Российскому чтению церковной
и гражданской печати, писанию
и разумению по-латыни…
Батенька, слушая их, были в восторге
и немного всплакнули; когда
же спросили меня, что я знаю, то я
все называл наизворот: manus — хлеб, pater — зубы, за что
и получил от батеньки в голову щелчок, а старших братьев они погладили по головке, учителю
же из своих рук поднесли «ганусковой» водки.
Домине Галушкинский, злясь в душе,
и примется за свои предметы;
все меры употребляет, чтобы вбить нам науки, так куда
же!
И батенька твой ничему
же не учился, а, право, в десять раз умнее
всех инспекторов".
Маменька
же рады были всякому принуждению, братьям делаемому,
и все ожидали, что батенька потеряют терпение
и отпустят инспектора, который, по их расчету, недешево приходился, В самом деле, как посудить: корми его за господским столом, тут лишний кусок хлеба, лишняя ложка борщу, каши
и всего более обыкновенного; а всеэто, маменька говаривали, в хозяйстве делает счет, как
и лишняя кружка грушевого квасу, лишняя свеча, лишнее… да гаки
и все лишнее, кроме уже денег, — а за что?., тьфу!..
Притом
же он, как ученый, не знал даже вовсе политики. Бывало, когда съест порцию борща, а маменька, бывало, накладывают ему полнехонькую тарелку, — то он, дочиста убрав, еще подносит к маменьке тарелку
и просит:"усугубите милости". Спору нет, что маменька любили, чтобы за обедом
все ели побольше,
и, бывало, приговаривают:"уж наварено, так ешьте; не собакам
же выкидывать". Но
все же домине Галушкинский поступал против политики.
Боже мой! тут надобно было видеть маменьку! Они
все побагровели
и тут
же, отложив тарелки, как сложили двойные шиши на обоих руках, да как завертят! — минут пять вертели, а потом цмокнули
и ткнули ему шиши к носу, промолвив:"А зуски не хочешь? Видишь, какой ласый до холодцю? Нет
же тебе ничего!"
Напек
же раков домине Галушкинский, то есть, просто говоря, покраснел как сукно
и, не имея духу, стыда ради, на кого-либо взглянуть, просидел
весь стол, опустивши голову,
и не ел ничего. Вот тебе
и полакомился «холодцом»!
Так докажем
же, что мы знаем,
и понимаем
все и даже можем оставлять других с детьми, а сами гулять по своей воле.
— Что
же входного от вас? — вскрикнул один парень
и выступил против нас. — Я здесь есть атаман
и смотрю за порядком. Вновь вступающий парубок, — хоть вы
же и панычи, а
все же парубки, — должны внесть входное.
Брат горбун, раскинув в широком уме своем, тотчас вызвался требуемое поставить —
и вышел. Вскоре возвратился он
и, к удивлению инспектора
и Петруся, принес три курицы, полхлеба
и полон сапог пшеничной муки.
Все это он, по художеству своему, секретно набрал у ближних спавших соседей; как
же не во что было ему взять муки, так он — изобретательный ум! — разулся
и полон сапог набрал ее.
Все эти припасы отданы были стряпухе, готовившей ужин на
все общество.
Все пришло в смятение; но великодушный наставник наш
все исправил, предложив для такой необходимости собственные свои деньги, сказав Петрусю:"Постарайтеся, вашиц, поскорее мне их возвратить, прибегая к хитростям
и выпрашивая у пани подпрапорной, маменьки вашей, но не открывая, как, что, где
и для чего, но употребляя один лаконизм; если
же не. удастся выманить, то подстерегите, когда их сундучок будет не заперт, да
и… что
же? — это ничего.