Неточные совпадения
4. Предоставляя полное право читателям обвинять меня, если мои русские не походят на современных
с нами русских 1812 года, я прошу, однако же, не гневаться на меня за
то,
что они не все добры, умны и любезны, или наоборот: не смеяться над моим патриотизмом, если между моих русских найдется много умных, любезных и даже истинно просвещенных людей.
— Кто?.. да на
что ты походишь
с тех пор, как съездил в деревню, влюбился, помолвил и собрался жениться? И, братец! черт ли в этом счастии, которое сделало тебя из веселого малого каким-то сентиментальным меланхоликом.
Однажды, в Москве, мне вздумалось, из шалости, пообедать
с Ленским в одном русском трактире, и когда я спросил,
что возьмут
с нас двоих за обед,
то трактирщик отвечал мне преважно: «По тридцати копеек
с рыла!»
С рыла!!.
— Так, батюшка! — перервал толстый господин, —
что правда,
то правда! Там подают пять блюд, а берут только по семидесяти пяти копеек
с человека. Так-с! Но позвольте доложить: блюда блюдам розь. Конечно, пять блюд — больше четырех; да не в счете дело: блюдца-то, сударь, там больно незатейливые.
Студенты засмеялись, и почти в
то же время одна из служанок, внеся. в залу огромную миску
с супом, объявила,
что кушанье готово.
Если б Зарецкой был хорошим физиономистом,
то без труда бы заметил,
что, выключая офицера, все гости смотрели на него
с каким-то невольным почтением.
Окруженная иностранцами, она привыкла слышать,
что Россия и Лапландия почти одно и
то же;
что отечество наше должно рабски подражать всему чужеземному и быть сколком
с других наций, а особливо
с французской, для
того чтоб быть чем-нибудь;
что нам не должно и нельзя мыслить своей головою, говорить своим языком, носить изделье своих фабрик, иметь свою словесность и жить по-своему.
— Ну, mon cher! — сказал Зарецкой, — теперь, надеюсь, ты не можешь усомниться в моей дружбе. Я лег спать во втором часу и встал в четвертом для
того, чтоб проводить тебя до «Средней рогатки», до которой мы, я думаю, часа два ехали.
С чего взяли,
что этот скверный трактир на восьмой версте от Петербурга? Уж я дремал, дремал! Ну, право, мы верст двадцать отъехали. Ах, батюшки! как я исковеркан!
— Давай руку!
Что в самом деле! служить, так служить вместе; а когда кампания кончится и мы опять поладим
с французами, так знаешь ли
что?.. Качнем в Париж! То-то бы пожили и повеселились! Эх, милый!
что ни говори, а ведь у нас, право, скучно!
Дружба его была для меня одной отрадою; я говорил
с ним о Полине, и хотя он часто покачивал головою и называл ее мечтательницею, но, несмотря на это, полюбил всей душою, однако же гораздо менее,
чем Оленьку, которая меж
тем употребляла все, чтоб сократить время моего испытания.
Все,
что ненависть имеет в себе ужасного, показалось бы добротою в сравнении
с той адской злобою, которая пылала в глазах его, одушевляла все черты лица, выражалась в самом голосе в
то время, как он говорил о французах.
—
То есть —
с лишком по двести верст в сутки? — сказал смотритель, рассчитав по пальцам. —
Что ж, сударь? Это езда не плохая. Зимою можно ехать и скорее, а теперь дело весеннее… Чу! колокольчик! и кажется, от Москвы!.. четверкою бричка…
— Ну, Андрюша! — сказал старый крестьянин, — слушал я, брат, тебя: не в батюшку ты пошел!
Тот был мужик умный: а ты, глупая голова, всякой нехристи веришь! Счастлив этот краснобай,
что не я его возил: побывал бы он у меня в городском остроге. Эк он подъехал
с каким подвохом, проклятый! Да нет, ребята! старого воробья на мякине не обманешь: ведь этот проезжий — шпион.
Рыдания перервали слова несчастного старика. До души тронутый Рославлев колебался несколько времени. Он не знал,
что ему делать. Решиться ждать новых лошадей и уступить ему своих, — скажет, может быть, хладнокровный читатель; но если он был когда-нибудь влюблен,
то, верно, не обвинит Рославлева за минуту молчания, проведенную им в борьбе
с самим собою. Наконец он готов уже был принести сию жертву, как вдруг ему пришло в голову,
что он может предложить старику место в своей коляске.
— И, сударь! Придет беда, так все заговорят одним голосом, и дворяне и простой народ!
То ли еще бывало в старину: и триста лет татары владели землею русскою, а разве мы стали от этого сами татарами? Ведь все, а
чем нас упрекает Сила Андреевич Богатырев, прививное, батюшка; а корень-то все русской. Дремлем до поры до времени; а как очнемся да стрехнем
с себя чужую пыль, так нас и не узнаешь!
Крестьянская девка, лет двадцати пяти, в изорванном сарафане,
с распущенными волосами и босиком, шла к ним навстречу. Длинное, худощавое лицо ее до
того загорело,
что казалось почти черным; светло-серые глаза сверкали каким-то диким огнем; она озиралась и посматривала во все стороны
с беспокойством;
то шла скоро,
то останавливалась, разговаривала потихоньку сама
с собою и вдруг начала хохотать так громко и таким отвратительным образом,
что Егор вздрогнул и сказал
с приметным ужасом...
— Ну, брат! — сказал Ижорской, когда Рославлев сел на лошадь, — смотри держись крепче: конь черкесской, настоящий Шалох. Прошлого года мне его привели прямо
с Кавказа: зверь, а не лошадь! Да ты старый кавалерист, так со всяким чертом сладишь. Ей, Шурлов! кинь гончих вон в
тот остров; а вы, дурачье, ступайте на все лазы; ты, Заливной, стань у
той перемычки,
что к песочному оврагу. Да чур не зевать! Поставьте прямо на нас милого дружка, чтобы было
чем потешить приезжего гостя.
— Не грамоты, батюшка, — имя-то свое мы подчеркнем не хуже других прочих, а вот в
чем дело:
с месяц
тому назад наслали ко мне указ из губернского правления, чтоб я донес, сколько квадратных саженей в нашей площади.
— Возьми, мой друг,
с собой зонтик, — сказала Лидина Полине, которая решилась наконец оставить на несколько времени больную. — Вот
тот,
что я купила тебе — помнишь, в Пале-Рояле? Он больше других и лучше закроет тебя от солнца.
— А
с нею и меня, — отвечал Сурской, — судя по
тому, как трудно мне было одному выбраться на берег. Нет сомнения,
что я не спас бы Ольгу Николаевну, а утонул бы
с нею вместе!
— Ах, она очень жалка! Пять лет
тому назад она сошла
с ума оттого,
что жених ее умер накануне их свадьбы.
— Ну
что, страстные голубки, наговорились,
что ль? — закричал Ижорской, подойдя к ним вместе
с своей сестрой и Ильменевым. —
Что, Прохор Кондратьевич, ухмыляешься? Небось, любуешься на жениха и невесту? То-то же! А
что, чай, и ты в старину гулял этак по саду
с твоей теперешней супругою?
—
Что вы, батюшка! Ее родители были не нынешнего века — люди строгие, дай бог им царство небесное! Куда гулять по саду! Я до самой почти свадьбы и голоса-то ее не слышал. За день до венца она перемолвила со мной в окно два словечка… так
что ж? Матушка ее подслушала да ну-ка ее
с щеки на щеку — так разрумянила,
что и боже упаси! Не
тем помянута, куда крута была покойница!
Старшая не могла говорить без восторга о живописи, потому
что сама копировала головки en pastel [пастелью (франц.)]; средняя приходила почти в исступление при имени Моцарта, потому
что разыгрывала на фортепианах его увертюры; а меньшая, которой удалось взять три урока у знаменитой певицы Мары, до
того была чувствительна к собственному своему голосу,
что не могла никогда промяукать до конца «ombra adorata» [»возлюбленная тень» (итал.)] без
того, чтоб
с ней не сделалось дурно.
Пользуясь правом жениха, Рославлев сидел за столом подле своей невесты; он мог говорить
с нею свободно, не опасаясь нескромного любопытства соседей, потому
что с одной стороны подле них сидел Сурской, а
с другой Оленька. В
то время как все, или почти все, заняты были едою, этим важным и едва ли ни главнейшим делом большей части деревенских помещиков, Рославлев спросил Полину: согласна ли она
с мнением своей матери,
что он не должен ни в каком случае вступать снова в военную службу?
— Здоровье хозяина! — закричал Буркин, и снова затрещало в ушах у бедных дам. Трубачи дули, мужчины пили; и как дело дошло до домашних наливок,
то разговоры сделались до
того шумны,
что почти никто уже не понимал друг друга. Наконец, когда обнесли двенадцатую тарелку
с сахарным вареньем, хозяин привстал и, совершенно уверенный,
что говорит неправду, сказал...
Он смотрит на все
с презрением; все
то,
что не походит на обычаи и нравы его родины, кажется ему варварством, невежеством и безвкусием.
Мы думаем,
что только одно рабское подражание может нас сблизить
с просвещенными народами, и если в это время между нас родится гений,
то не мы, а разве иностранцы отдадут ему справедливость; это эпоха полупросвещения.
Плод многих годов, бесчисленных опытов — прекрасный плод не награжденных ни славою, ни почестьми бескорыстных трудов великих гениев — созревает; истинное просвещение разливается по всей стране; мы не презираем и не боготворим иностранцев; мы сравнялись
с ними; не желаем уже знать кое-как все, а стараемся изучить хорошо
то,
что знаем; народный характер и физиономия образуются, мы начинаем любить свой язык, уважать отечественные таланты и дорожить своей национальной славою.
Лидина, уезжая
с своими дочерьми, сказала в гостиной несколько слов жене предводителя,
та шепнула своей приятельнице Ильменевой, Ильменева побежала в беседку рассказать обо всем своему мужу, и чрез несколько минут все гости знали уже,
что Рославлев едет в армию и
что мы деремся
с французами.
— Да
с чем попало, — отвечал Буркин. — У кого есть ружье —
тот с ружьем; у кого нет —
тот с рогатиной.
Что в самом деле!.. Французы-то о двух,
что ль, головах? Дай-ка я любого из них хвачу дубиною по лбу — небось не встанет.
— Слегла в постелю, мой друг; и хотя после ей стало легче, но когда я стал прощаться
с нею,
то она ужасно меня перепугала. Представь себе: горесть ее была так велика,
что она не могла даже плакать; почти полумертвая она упала мне на шею! Не помню, как я бросился в коляску и доехал до первой станции… А кстати, я тебе еще не сказывал. Ты писал ко мне,
что взял в плен французского полковника, графа, графа… как бишь?
— Разумеется. Да знаешь ли
что? Я позабыл к тебе написать. Кажется, он знаком
с семейством твоей Полины; по крайней мере он мне сказывал,
что года два
тому назад, в Париже, познакомился
с какой-то русской барыней, также Лидиной, и ездил часто к ней в дом. Тогда он был еще женат.
Наши приятели, не говоря ни слова, пошли вслед за незнакомым. Когда они стали подходить к огням,
то заметили,
что он был в военном сюртуке
с штаб-офицерскими эполетами. Подойдя к биваку Зарецкого, он повернулся и сказал веселым голосом...
— А
то,
что Рославлев не советовал, а дрался и под Смоленском ходил в атаку
с полком, в котором ты служишь.
— Эх, братец! убирайся к черту
с своими французскими словами! Я знаю,
что делаю. То-то, любезный, ты еще молоденек! Когда солдат думает о
том, чтоб идти в ногу да ровняться, так не думает о неприятельских ядрах.
В самом деле, Зарецкой, атакованный двумя эскадронами латников, после жаркой схватки скомандовал уже: «По три налево кругом — заезжай!», — как дивизион русских улан подоспел к нему на помощь. В несколько минут неприятельская кавалерия была опрокинута; но в
то же самое время Рославлев увидел,
что один русской офицер, убитый или раненый, упал
с лошади.
— Сейчас, сударь, сейчас!
Что, батюшка Владимир Сергеевич, и вас зацепило? Эге-ге!.. подле самого локтя!.. Постойте-ка… Ого-го!.. Навылет! Ну, изрядно-с! Да не извольте скидать сюртука; мы лучше распорем рукав. Эй, Швалев! — продолжал он, обращаясь к полковому фельдшеру, который стоял позади его
с перевязками, — разрежь рукав, а я меж
тем приготовлю инструменты.
Размытая проливными дождями проселочная дорога, по которой ехал Рославлев вместе
с своим слугою, становилась час от часу тяжелее, и, несмотря на
то,
что они ехали в легкой почтовой тележке, усталые лошади
с трудом тащились шагом.
Поравнявшись
с группою деревьев, которая
с трех сторон закрывала церковь, извозчик позабыл о
том,
что советовал им старый ловчий, — не свернул
с дороги: колеса телеги увязли по самую ступицу в грязь, и, несмотря на его крики и удары, лошади стали.
— Уж я обо всем
с домашними условился: мундир его припрячем подале, и если
чего дойдет, так я назову его моим сыном. Сосед мой, золотых дел мастер, Франц Иваныч, стал было мне отсоветывать и говорил,
что мы этак беду наживем;
что если французы дознаются,
что мы скрываем у себя под чужим именем русского офицера,
то, пожалуй, расстреляют нас как шпионов; но не только я, да и старуха моя слышать об этом не хочет.
Что будет,
то и будет, а благодетеля нашего не выдадим.
— Смейтесь, смейтесь, господин офицер! Увидите,
что эти мужички наделают! Дайте только им порасшевелиться, а там французы держись! Светлейший грянет
с одной стороны, граф Витгенштейн
с другой, а мы со всех; да как воскликнем в один голос: prосul, о procul, profani,
то есть: вон отсюда, нечестивец! так Наполеон такого даст стречка из Москвы,
что его собаками не догонишь.
Ильменев, туго подтянутый шарфом, в черном галстуке,
с нафабренными усами и вытянутый, как струнка, казалось помолодел десятью годами; но несчастный Ладушкин, привыкший ходить в плисовых сапогах и просторном фризовом сюртуке, изнемогал под тяжестью своего воинского наряда: он едва смел пошевелиться и посматривал
то на огромную саблю, к которой был прицеплен,
то на длинные шпоры, которые своим беспрерывным звоном напоминали ему,
что он выбран в полковые адъютанты и должен ездить верхом.
— А теперь мой пятисотенный начальник? — подхватил
с гордостию Ижорской. — Я послал его в Москву поразведать,
что там делается, и отправил
с ним моего Терешку
с тем,
что если он пробудет в Москве до завтра,
то прислал бы его сегодня ко мне
с какими-нибудь известиями. Но поговоримте теперь о делах службы, господа! — продолжал полковник, переменив совершенно тон. — Господин полковой казначей! прибавляется ли наша казна?
— Не думаю, а уверен,
что вам этой беды никак не миновать, если вы станете продолжать отыскивать ваш полк. Кругом всей Москвы рассыпаны французы; я сам должен был выехать из города не в
ту заставу, в которую въехал, и сделать пребольшой крюк, чтоб не повстречаться
с их разъездами.
—
Что можно сказать? Мне кажется, на ваш вопрос отвечать очень легко: вероятно, этот гражданин более ненавидит врагов своего отечества,
чем любит свой собственный дом. Вот если б московские жители выбежали навстречу к нашим войскам, осыпали их рукоплесканиями, приняли
с отверстыми объятиями, и вы спросили бы русских: какое имя можно дать подобным гражданам?..
то, без сомнения, им отвечать было бы гораздо затруднительнее.
— А
что вы думаете? — вскричал Зарецкой. — Если Рославлев жив,
то, может быть, я найду способ вывезти его из Москвы и добраться вместе
с ним до нашей армии.
— Здравствуй, Дюран! — сказал кто-то на французском языке позади Зарецкого. — Ну
что, доволен ли ты своей лошадью? — продолжал
тот же голос, и так близко,
что Зарецкой оглянулся и увидел подле себя кавалерийского офицера, который, отступя шаг назад, вскричал
с удивлением: — Ах, боже мой! я ошибся… извините!.. я принял вас за моего приятеля… но неужели он продал вам свою лошадь?.. Да! Это точно она!.. Позвольте спросить, дорого ли вы за нее заплатили?
Когда она увидела вошедшего Зарецкого,
то, вскочив проворно со стула и сделав ему вежливый книксен [поклон, сопровождающийся приседанием (нем.)], спросила на дурном французском языке: «
Что угодно господину офицеру?» Потом, не дожидаясь его ответа, открыла
с стеклянным верхом ящик, в котором лежали дюжины три золотых колец, несколько печатей, цепочек и два или три креста Почетного легиона.
Наши путешественники ехали сначала скорой рысью, наблюдая глубокое молчание; но когда на восьмой или девятой версте от города, миновав несколько деревень, они увидели себя посреди леса и уж
с полчаса не встречали никого,
то Зарецкой начал расспрашивать Рославлева обо всем,
что с ним случилось со дня их разлуки.