Неточные совпадения
—
Кто?.. да на что ты походишь с
тех пор, как съездил в деревню, влюбился, помолвил и собрался жениться? И, братец! черт ли в этом счастии, которое сделало тебя из веселого малого каким-то сентиментальным меланхоликом.
— Покорно благодарю!..
То есть: я не способен любить, я человек бездушной… Не правда ли?.. Но дело не о
том. Ты тоскуешь о своей Полине.
Кто ж тебе мешает лететь в ее страстные объятия?.. Уж выпускают ли тебя из Петербурга? Не задолжал ли ты, степенный человек?.. Меня этак однажды продержали недельки две лишних в Москве… Послушай! если тебе надобно тысячи две, три…
— Разбойник! — повторил Рославлев прерывающимся от нетерпения и досады голосом. — И вы смеете называть разбойником
того,
кто защищает своего государя, отечество, свою семью…
— И полно, mon cher! дело обойдется без кровопролития. Если бы каждая трактирная ссора кончалась поединком,
то давно бы все рестораторы померли с голода. И
кто дерется за политические мнения?
— А что всего любопытнее, — продолжал Радугин, — так это
то, что, по рассказам, громче всех кричали: «Ай да молодец! спасибо ему!» — как вы думаете,
кто? Мужики? Нет, сударь! порядочные и очень порядочные люди!
— Добро бы жена, — отвечал детина, — а
то черт знает
кто — нелегкая бы его взяла, проклятого!
Эх, сударь! вы молоды, так не знаете, каково расставаться с
тем, с
кем прожил сорок лет душа в душу.
Не
тот сирота, батюшка, у
кого нет только отца и матери; а
тот,
кто пережил и родных и приятелей,
кому словечка не с
кем о старине перемолвить,
кто, горемычный, и на своей родине, как на чужой стороне.
— Ну, ступай! Ты смеешься, Сурской. Я и сам знаю, что смешно: да что ж делать? Ведь надобно ж чем-нибудь похвастаться. У соседа Буркина конный завод не хуже моего; у княгини Зориной оранжереи больше моих; а есть ли у
кого больница? Ну-тка, приятель, скажи? К
тому ж это и в моде… нет, не в моде…
— Да, да! человеколюбивое! а эти заведения нынче в ходу, любезный. Почему знать?.. От губернатора пойдет и выше, а там… Да что загадывать; что будет,
то и будет… Ну, теперь рассуди милостиво! Если б я стал показывать пустую больницу,
кого бы удивил? Ведь дом всякой выстроить может, а надпись сделать не фигура.
— Можно, мой друг,
тому,
кто знает ее больше, чем ты.
Во-первых,
тот,
кто не был сам во Франции, едва ли имеет право судить о французах.
— Да с чем попало, — отвечал Буркин. — У
кого есть ружье —
тот с ружьем; у
кого нет —
тот с рогатиной. Что в самом деле!.. Французы-то о двух, что ль, головах? Дай-ка я любого из них хвачу дубиною по лбу — небось не встанет.
— Я уверен, — сказал предводитель, — что все дворянство нашей губернии не пожалеет ни достояния своего, ни самих себя для общего дела. Стыд и срам
тому,
кто станет думать об одном себе, когда отечество будет в опасности.
Но слова
того,
кто один мог возбудить ото сна дремлющую Россию, пронеслись от берегов Вислы во все края обширной его империи.
— Постойте! Не правда ли, что одному только фанфарону, не понимающему, что такое истинная храбрость, позволительно насмехаться над
тем,
кто отказывается от дуели за несколько часов до сражения?
— Ничего, это рикошетное ядро. Согласитесь, что
тот,
кто боится умереть в деле против неприятеля, ищет случая быть раненным на дуели для
того, чтоб пролежать спокойно в обозе во время сражения…
— То-то и дело, что нет — провал бы ее взял, проклятую! Так и есть! конная артиллерия. Слушайте, ребята! если
кто хоть на волос высунется вперед — боже сохрани! Тихим шагом!.. Господа офицеры! идти в ногу!.. Левой, правой… раз, два!..
— Бают, что лесом есть объезд. Кабы было у
кого поспрошать, так можно бы; а
то дело к ночи: запропастишься так, что животу не рад будешь.
— Все, слава богу! батюшка;
то есть Прасковья Степановна и обе барышни; а об нашем барине мы ничего не знаем. Он изволил пойти в ополчение; да и все наши соседи —
кто уехал в дальние деревни,
кто также пошел в ополчение. Ну, поверите ль, Владимир Сергеич, весь уезд так опустел, что хоть шаром покати. А осень-та, кажется, будет знатная! да так ни за копейку пропадет: и поохотиться некому.
— А черт его знает — полковник ли он, или нет! Они все меж собой запанибрата; платьем пообносились, так не узнаешь,
кто капрал,
кто генерал. Да это бы еще ничего; отвели б ему фатеру где-нибудь на селе — в людской или в передбаннике, а
то — помилуйте!.. забрался в барские хоромы да захватил под себя всю половину покойного мужа Прасковьи Степановны. Ну, пусть он полковник, сударь; а все-таки француз, все пил кровь нашу; так какой, склад русской барыне водить с ним компанию?
У нас в России почти каждая деревня имеет свои изустные предания о колдунах, мертвецах и привидениях, и
тот,
кто, будучи еще ребенком, живал в деревне, верно, слыхал от своей кормилицы, мамушки или старого дядьки, как страшно проходить ночью мимо кладбища, а особливо когда при нем есть церковь.
Я вас не знала еще, Рославлев, когда полюбила
того,
кому принадлежу теперь навсегда.
Я думала, что, видя вас благополучным, менее буду несчастлива; что, произнеся клятву любить вас одного, при помощи божией, я забуду все прошедшее; что образ
того,
кто преследовал меня наяву и во сне, о
ком я не могла и думать без преступления, изгладится навсегда из моей памяти.
— А вот изволишь видеть: вчерась я шел от свата Савельича так около сумерек; глядь — у самых Серпуховских ворот стоит тройка почтовых, на телеге лежит раненый русской офицер, и слуга около него что-то больно суетится. Смотрю, лицо у слуги как будто бы знакомое; я подошел, и лишь только взглянул на офицера, так сердце у меня и замерло! Сердечный! в горячке, без памяти, и
кто ж?.. Помнишь, Андрей Васьянович, месяца три
тому назад мы догнали в селе Завидове проезжего офицера?
В
ту самую минуту, как он в модном фраке, с бадинкою [тросточкой (от фр. badine).] в руке, расхаживал под аркадами Пале-Рояля и прислушивался к милым французским фразам, загремел на грубом русском языке вопрос: «
Кто едет?» Зарецкой очнулся, взглянул вокруг себя: перед ним деревенская околица, подле ворот соломенный шалаш в виде будки, в шалаше мужик с всклоченной рыжей бородою и длинной рогатиной в руке; а за околицей, перед большим сараем, с полдюжины пик в сошках.
— Назад? что вы, Григорий Павлович? — сказал один, вершков двенадцати, широкоплечий сотенный начальник. — Нет, батюшка! не за
тем пошли. Да я своей рукой зарежу
того,
кто шаг назад сделает.
— Помилуйте! — подхватил Буркин, —
кому есть место,
тот посидит;
кому нет — постоит. Ведь мы все народ военный, а меж военными что за счеты! Не так ли, товарищ? — продолжал он, обращаясь к колоссальному сотенному начальнику, который молча закручивал свои густые усы.
Да, да! — прибавил артиллерийской офицер, — говорите, что вам угодно; а по-моему,
тот,
кто сказал, что может истрачивать по нескольку тысяч человек в сутки, — рожден, чтоб повелевать миллионами.
— Перед
кем, господин Сегюр? Если перед нами,
то я совершенно согласен; по их милости мы сейчас было все сгорели; но я думаю, что за это преступление их судить не станут.
Пусть современные французские писатели, всегда готовые платить ругательством за нашу ласку и гостеприимство, кричат, что мы варвары, что, превратя в пепел древнюю столицу России, мы отодвинули себя назад на целое столетие: последствия доказали противное; а беспристрастное потомство скажет, что в сем спасительном пожаре Москвы погиб навсегда
тот,
кто хотел наложить оковы рабства на всю Европу.
—
То есть не принимай ничего к сердцу, — перервал Рославлев, — не люби никого, не жалей ни о
ком; беги от несчастного: он может тебя опечалить; старайся не испортить желудка и как можно реже думай о
том, что будет с тобою под старость —
то ли ты хотел сказать, Александр?
— Ничем не лучше моей. Что грех таить, Александр! у меня вырвалась глупость, а ты, желая доказать, что я вру, и сам заговорил вздор. По-моему, жизнь должна быть вечной ссылкою, а по-твоему, беспрерывным праздником. Благодаря бога, и
то и другое для нас невозможно, Александр!
Тот,
кто вечно крушится, и
тот,
кто всегда весел, — оба эгоисты.
— Мы, Пахомыч, — сказал рыжий мужик, — захватили одного живьем.
Кто его знает? баит по-нашему и стоит в
том, что он православный. Он наговорил нам с три короба: вишь, ушел из Москвы, и русской-то он офицер, и вовсе не якшается с нашими злодеями, и
то и се, и дьявол его знает! Да все лжет, проклятый! не верьте; он притоманный француз.
—
Кто? да французы. Ты жил затворником у своего Сезёмова и ничего не знаешь: им скоро придется давать генеральные сражения для
того только, чтоб отбить у нас кулей десять муки.
Да, мой друг! что значат все рассуждения, трактаты, опровержения, доводы, все эти блестки ума, перед простым, безотчетным убеждением
того,
кто верует?
Бездушный противник веры, отрицающий все неземное, не может любить;
кто любит,
тот верует; а ты любил, мой друг!
Надобно было все это видеть и привыкнуть смотреть на это, чтоб постигнуть наконец, с каким отвращением слушает похвалы доброму сердцу и чувствительности императора французов
тот,
кто был свидетелем сих ужасных бедствий и знает адское восклицание Наполеона: »Солдаты?.. и, полноте! поговоримте-ка лучше о лошадях!» [Так отвечал Наполеон одному из генералов, который стал ему докладывать о бедственном положении его солдат.
Всем пожертвовать
тому,
кого она любит, делить его страдания, умереть вместе с ним мучительной смертию, одним словом: все
то, что для другой женщины было бы высочайшей степенью самоотвержения, — так обыкновенно, так легко для Полины!
— Так поэтому он и кавалерист? — возразил Зарядьев. — Да разве у этих французов есть какая-нибудь форма?
Кто как хочет, так и одевайся. Насмотрелся я на эту вольницу: у одного на мундире шесть пуговиц, у другого восемь; у этого портупея по мундиру, у
того под камзолом; ну вовсе на военных не походят. Поглядел бы я на их ученье — то-то, чай, умора! А уж как они ретировались из Москвы — господи боже мой!..
Кто в дамском салопе,
кто в лисьей шубе,
кто в стихаре — ну сущий маскарад!
— Эх, братец! ругай
того,
кто их привел с собою. Солдат идет туда, куда ему прикажут.
Кого мог бы я уверить, что не трусость, а один несчастный случай и неосторожность разлучили меня с моими солдатами в
ту самую минуту, когда я должен был драться и умирать вместе с ними?
— Извините, почтеннейший! — отвечал хозяин. — Не смею положить вас почивать в другой комнате: у меня в доме больные дети — заснуть не дадут; а здесь вам никто не помешает. Холода же вы, господа военные, не боитесь:
кто всю зиму провел на биваках,
тому эта комната должна показаться теплее бани.
Да, господа,
кто не испытал этой чертовской разницы,
тот не может и не должен смеяться надо мною.
О нет, мой друг!
кто покидает навсегда свою родину,
тот рано или поздно, а умрет по ней с тоски…
Итак, с избавлением моего отечества неразлучна гибель
того,
кто был для меня всем на свете!
— Да, Шамбюр, вы правы:
кто знал эту несчастную,
тот должен не горевать, а радоваться; но, несмотря на это, если б я мог воскресить ее…
Каких жертв не принесет она, чтобы видеть счастливым
того,
кого любит?
Любить всю жизнь, без всякой надежды; наслаждаться не своим счастием, но счастием
того,
кого выбрало наше сердце; любить с таким самоотвержением — о, это умеют одни только женщины!.. и если эта бескорыстная, неземная любовь бывает иногда недоступна,
то, по крайней мере, она всегда понятна для души каждой женщины.
Пусть,
кто хочет, сдается военнопленным, пусть проходит парадом мимо этих скифских орд и кладет оружие к ногам
тех самых солдат, которых я заставлял трепетать с одной моей ротою!