Неточные совпадения
Уверяли, что Николай Сергеич, разгадав характер молодого князя, имел намерение употребить все недостатки его в свою пользу; что дочь его Наташа (которой уже было тогда семнадцать лет) сумела влюбить в себя двадцатилетнего юношу; что и отец и мать этой любви покровительствовали, хотя и делали вид, что ничего
не замечают; что хитрая и «безнравственная» Наташа околдовала, наконец, совершенно молодого человека,
не видавшего в целый год, ее стараниями, почти ни одной настоящей благородной девицы, которых
так много зреет в почтенных домах соседних помещиков.
—
Не вините и меня. Как давно хотел я вас обнять как родного брата; как
много она мне про вас говорила! Мы с вами до сих пор едва познакомились и как-то
не сошлись. Будем друзьями и… простите нас, — прибавил он вполголоса и немного покраснев, но с
такой прекрасной улыбкой, что я
не мог
не отозваться всем моим сердцем на его приветствие.
— Нет, послушайте, — прибавил он с непостижимым простодушием, — вы
не смотрите на меня, что я
такой кажусь; право, у меня чрезвычайно
много наблюдательности; вот вы увидите сами.
— Это я, видишь, Ваня, смотреть
не могу, — начал он после довольно продолжительного сердитого молчания, — как эти маленькие, невинные создания дрогнут от холоду на улице… из-за проклятых матерей и отцов. А впрочем, какая же мать и вышлет
такого ребенка на
такой ужас, если уж
не самая несчастная!.. Должно быть, там в углу у ней еще сидят сироты, а это старшая; сама больна, старуха-то; и… гм!
Не княжеские дети!
Много, Ваня, на свете…
не княжеских детей! гм!
— От каких людей? — вскричал он, переводя горячий взгляд с меня на нее и обратно, — от каких людей? От грабителей, от клеветников, от предателей?
Таких везде
много;
не беспокойся, и в Сибири найдем. А
не хочешь со мной ехать,
так, пожалуй, и оставайся; я
не насилую.
Но тут, уверяю вас, я выказал
много хитрости… ах… и, наконец, даже ума;
так что я думал, вы сами будете рады, что я
не всегда же… неумен.
Граф мне руку жмет, глаза у него стали масленые; а отец, хоть он и добрейший, и честнейший, и благороднейший человек, но верьте или
не верьте, а чуть
не плакал от радости, когда мы вдвоем домой приехали; обнимал меня, в откровенности пустился, в какие-то таинственные откровенности, насчет карьеры, связей, денег, браков,
так что я
многого и
не понял.
— Я встречал
много поклонников вашего таланта, — продолжал князь, — и знаю двух самых искренних ваших почитательниц. Им
так приятно будет узнать вас лично. Это графиня, мой лучший друг, и ее падчерица, Катерина Федоровна Филимонова. Позвольте мне надеяться, что вы
не откажете мне в удовольствии представить вас этим дамам.
Мавра была в сильном волнении. Она все слышала, что говорил князь, все подслушала, но
многого не поняла. Ей бы хотелось угадать и расспросить. А покамест она смотрела
так серьезно, даже гордо. Она тоже догадывалась, что
многое изменилось.
Я рассудил, что в моих делах мне решительно нечего было скрывать от Маслобоева. Дело Наташи было
не секретное; к тому же я мог ожидать для нее некоторой пользы от Маслобоева. Разумеется, в моем рассказе я, по возможности, обошел некоторые пункты. Маслобоев в особенности внимательно слушал все, что касалось князя; во
многих местах меня останавливал,
многое вновь переспрашивал,
так что я рассказал ему довольно подробно. Рассказ мой продолжался с полчаса.
— Ах, Алеша, какой ты… мы сейчас, — отвечала Катя. — Нам ведь
так много надо переговорить вместе, Иван Петрович, что
не знаю, с чего и начать. Мы очень поздно знакомимся; надо бы раньше, хоть я вас и давным-давно знаю. И
так мне хотелось вас видеть. Я даже думала вам письмо написать…
Она в иных случаях как будто пренебрегала уменьем владеть собою, ставя прежде всего истину, а всякую жизненную выдержку считала за условный предрассудок и, кажется, тщеславилась
таким убеждением, что случается со
многими пылкими людьми, даже и
не в очень молодых годах.
— Я думаю, что хорошо.
Так, навестила бы вас… — прибавила она, улыбнувшись. — Я ведь к тому говорю, что я, кроме того, что вас уважаю, — я вас очень люблю… И у вас научиться
многому можно. А я вас люблю… И ведь это
не стыдно, что я вам про все это говорю?
Много прошло уже времени до теперешней минуты, когда я записываю все это прошлое, но до сих пор с
такой тяжелой, пронзительной тоской вспоминается мне это бледное, худенькое личико, эти пронзительные долгие взгляды ее черных глаз, когда, бывало, мы оставались вдвоем, и она смотрит на меня с своей постели, смотрит, долго смотрит, как бы вызывая меня угадать, что у ней на уме; но видя, что я
не угадываю и все в прежнем недоумении, тихо и как будто про себя улыбнется и вдруг ласково протянет мне свою горячую ручку с худенькими, высохшими пальчиками.
Я чувствую, что я отвлекусь от рассказа, но в эту минуту мне хочется думать об одной только Нелли. Странно: теперь, когда я лежу на больничной койке один, оставленный всеми, кого я
так много и сильно любил, — теперь иногда одна какая-нибудь мелкая черта из того времени, тогда часто для меня
не приметная и скоро забываемая, вдруг приходя на память, внезапно получает в моем уме совершенно другое значение, цельное и объясняющее мне теперь то, чего я даже до сих пор
не умел понять.
Но назавтра же Нелли проснулась грустная и угрюмая, нехотя отвечала мне. Сама же ничего со мной
не заговаривала, точно сердилась на меня. Я заметил только несколько взглядов ее, брошенных на меня вскользь, как бы украдкой; в этих взглядах было
много какой-то затаенной сердечной боли, но все-таки в них проглядывала нежность, которой
не было, когда она прямо глядела на меня. В этот-то день и происходила сцена при приеме лекарства с доктором; я
не знал, что подумать.
Она ему на фортепьяно играла и книги читала по вечерам, а дедушка ее целовал и
много ей дарил… все дарил,
так что один раз они и поссорились, в мамашины именины; потому что дедушка думал, что мамаша еще
не знает, какой будет подарок, а мамаша уже давно узнала какой.
Повесть моя совершенно кончена, и антрепренер, хотя я ему и
много теперь должен, все-таки даст мне хоть сколько-нибудь, увидя в своих руках добычу, — хоть пятьдесят рублей, а я давным-давно
не видал у себя в руках
таких денег.
И плющ был и еще
такие широкие листья, — уж
не знаю, как они называются, — и еще другие листья, которые за все цепляются, и белые цветы большие были, и нарциссы были, а я их больше всех цветов люблю, и розаны были,
такие славные розаны, и много-много было цветов.
— В будущем году! Невесту он себе еще в прошлом году приглядел; ей было тогда всего четырнадцать лет, теперь ей уж пятнадцать, кажется, еще в фартучке ходит, бедняжка. Родители рады! Понимаешь, как ему надо было, чтоб жена умерла? Генеральская дочка, денежная девочка —
много денег! Мы, брат Ваня, с тобой никогда
так не женимся… Только чего я себе во всю жизнь
не прощу, — вскричал Маслобоев, крепко стукнув кулаком по столу, — это — что он оплел меня, две недели назад… подлец!
Ну, я и отвечал ему: «Совершенно кончено, князь», а сам и взглянуть в его рожу
не смею; думаю:
так и написано теперь на ней: «Что,
много взял?
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома
много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но, может быть,
такого рода // Картины вас
не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного
не много тут. // Согретый вдохновенья богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; // Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться
не намерен // Ни с ним покамест, ни с тобой, // Певец финляндки молодой!
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во
многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной //
Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя //
Не мячиком предрассуждений, //
Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
Какие-то бродяги пропустили между ними слухи, что наступает
такое время, что мужики должны <быть> помещики и нарядиться во фраки, а помещики нарядятся в армяки и будут мужики, — и целая волость,
не размысля того, что слишком
много выйдет тогда помещиков и капитан-исправников, отказалась платить всякую подать.
— Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков и совершенно
не мог понять, как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь, этого я бы никак
не подумал, — продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно
не такие, напротив, скорее даже мягкости в нем
много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками, и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.