Неточные совпадения
Ихменев
не стерпел и
отвечал равносильным оскорблением; произошла ужасная сцена.
— Дома, батюшка, дома, —
отвечала она, как будто затрудняясь моим вопросом. — Сейчас сама выйдет на вас поглядеть. Шутка ли! Три недели
не видались! Да чтой-то она у нас какая-то стала такая, —
не сообразишь с ней никак: здоровая ли, больная ли, бог с ней!
— Нет, но… но я
не верю; этого быть
не может!.. —
отвечал я,
не помня, что говорю.
— Твой дедушка? да ведь он уже умер! — сказал я вдруг, совершенно
не приготовившись
отвечать на ее вопрос, и тотчас раскаялся. С минуту стояла она в прежнем положении и вдруг вся задрожала, но так сильно, как будто в ней приготовлялся какой-нибудь опасный нервический припадок. Я схватился было поддержать ее, чтоб она
не упала. Через несколько минут ей стало лучше, и я ясно видел, что она употребляет над собой неестественные усилия, скрывая передо мною свое волнение.
Мнительный старик стал до того чуток и раздражителен, что,
отвечай я ему теперь, что шел
не к ним, он бы непременно обиделся и холодно расстался со мной.
Я поспешил
отвечать утвердительно, что я именно шел проведать Анну Андреевну, хоть и знал, что опоздаю, а может, и совсем
не успею попасть к Наташе.
— Нет, ничего
не оставил, —
отвечал я.
— Глупый слух, —
отвечал я, невольно заинтересованный устойчивостью этого слуха. Но известие о Николае Сергеиче, разбиравшем свои грамоты, было любопытно. Прежде он никогда
не хвалился своею родословною.
Он говорил про свой процесс с князем; этот процесс все еще тянулся, но принимал самое худое направление для Николая Сергеича. Я молчал,
не зная, что ему
отвечать. Он подозрительно взглянул на меня.
Она поняла, что он нашел его, обрадовался своей находке и, может быть, дрожа от восторга, ревниво спрятал его у себя от всех глаз; что где-нибудь один, тихонько от всех, он с беспредельною любовью смотрел на личико своего возлюбленного дитяти, — смотрел и
не мог насмотреться, что, может быть, он так же, как и бедная мать, запирался один от всех разговаривать с своей бесценной Наташей, выдумывать ее ответы,
отвечать на них самому, а ночью, в мучительной тоске, с подавленными в груди рыданиями, ласкал и целовал милый образ и вместо проклятий призывал прощение и благословение на ту, которую
не хотел видеть и проклинал перед всеми.
— Ничего
не случилось, —
отвечала она, как бы удивленная. — А что?
— Дос-та-нет! —
отвечала она чуть слышно. — Все для него! Вся жизнь моя для него! Но знаешь, Ваня,
не могу я перенести, что он теперь у нее, обо мне позабыл, сидит возле нее, рассказывает, смеется, помнишь, как здесь, бывало, сидел… Смотрит ей прямо в глаза; он всегда так смотрит; и в мысль ему
не приходит теперь, что я вот здесь… с тобой.
— Откудова такой явился? — говорила она, как власть имеющая. — Что? Где рыскал? Ну уж иди, иди! А меня тебе
не подмаслить! Ступай-ка; что-то
ответишь?
— Ступай, Мавра, ступай, —
отвечал он, махая на нее руками и торопясь прогнать ее. — Я буду рассказывать все, что было, все, что есть, и все, что будет, потому что я все это знаю. Вижу, друзья мои, вы хотите знать, где я был эти пять дней, — это-то я и хочу рассказать; а вы мне
не даете. Ну, и, во-первых, я тебя все время обманывал, Наташа, все это время, давным-давно уж обманывал, и это-то и есть самое главное.
Я приготовился ему
отвечать твердо, ясно, серьезно, да все как-то
не удавалось.
— Все, решительно все, —
отвечал Алеша, — и благодарю бога, который внушил мне эту мысль; но слушайте, слушайте! Четыре дня тому назад я решил так: удалиться от вас и кончить все самому. Если б я был с вами, я бы все колебался, я бы слушал вас и никогда бы
не решился. Один же, поставив именно себя в такое положение, что каждую минуту должен был твердить себе, что надо кончить и что я долженкончить, я собрался с духом и — кончил! Я положил воротиться к вам с решением и воротился с решением!
— Мы с вами встречались, это правда, —
отвечал я, принимая его руку, — но, виноват,
не помню, чтоб мы с вами знакомились.
— Да, он наш искренний друг, и мы должны быть все вместе! —
отвечала с глубоким чувством Наташа. Бедненькая! Она так и засияла от радости, когда увидела, что князь
не забыл подойти ко мне. Как она любила меня!
Она, видимо,
не хотела
отвечать и сердилась на мои вопросы.
— Я никого
не боюсь, —
отвечала она с каким-то раздражением в голосе.
— Слушай, Маслобоев! Братское твое предложение ценю, но ничего
не могу теперь
отвечать, а почему — долго рассказывать. Есть обстоятельства. Впрочем, обещаюсь: все расскажу тебе потом, по-братски. За предложение благодарю: обещаюсь, что приду к тебе и приду много раз. Но вот в чем дело: ты со мной откровенен, а потому и я решаюсь спросить у тебя совета, тем более что ты в этих делах мастак.
— Нет,
не то, —
отвечал он.
Она тихо, все еще продолжая ходить, спросила, почему я так поздно? Я рассказал ей вкратце все мои похождения, но она меня почти и
не слушала. Заметно было, что она чем-то очень озабочена. «Что нового?» — спросил я. «Нового ничего», —
отвечала она, но с таким видом, по которому я тотчас догадался, что новое у ней есть и что она для того и ждала меня, чтоб рассказать это новое, но, по обыкновению своему, расскажет
не сейчас, а когда я буду уходить. Так всегда у нас было. Я уж применился к ней и ждал.
Отворил дворник и перемигнулся с Митрошкой. Мы вошли тихо; в доме нас
не слыхали. Дворник провел нас по лесенке и постучался. Его окликнули; он
отвечал, что один: «дескать, надоть». Отворили, и мы все вошли разом. Дворник скрылся.
Наташу, против ожидания, я застал опять одну, и — странное дело, мне показалось, что она вовсе
не так была мне в этот раз рада, как вчера и вообще в другие разы. Как будто я ей в чем-нибудь досадил или помешал. На мой вопрос: был ли сегодня Алеша? — она
отвечала: разумеется, был, но недолго. Обещался сегодня вечером быть, — прибавила она, как бы в раздумье.
— Кто ж будет здесь пол мести? —
отвечала она, выпрямляясь и прямо смотря на меня. — Теперь я
не больна.
—
Не знаю, что тебе посоветовать, Ваня, —
отвечала она. — По всему видно, что это престранное существо. Может быть, она была очень обижена, очень напугана. Дай ей по крайней мере выздороветь. Ты ее хочешь к нашим?
— Да… у меня и сегодня что-то голова болит, —
отвечала она рассеянно. —
Не видал ли кого из наших?
Я запечатал записку и оставил у него на столе. На вопрос мой слуга
отвечал, что Алексей Петрович почти совсем
не бывает дома и что и теперь воротится
не раньше, как ночью, перед рассветом.
— Послушайте, Николай Сергеич, —
отвечал я наконец, решившись сказать главное слово, без которого мы бы
не понимали друг друга. — Можете ли вы быть со мною совершенно откровенны?
— Ваня, —
отвечал он, — ты знаешь, что я
не позволяю никому в разговорах со мною касаться некоторых пунктов; но для теперешнего раза делаю исключение, потому что ты своим ясным умом тотчас же догадался, что обойти этот пункт невозможно. Да, у меня есть другая цель. Эта цель: спасти мою погибшую дочь и избавить ее от пагубного пути, на который ставят ее теперь последние обстоятельства.
Отвечаю: во-первых, для того, что
не хочу дать восторжествовать низкому и коварному человеку, а во-вторых, из чувства самого обыкновенного человеколюбия.
— Потому что он
не стоит, чтоб его дочь любила, —
отвечала она с жаром. — Пусть она уйдет от него навсегда и лучше пусть милостыню просит, а он пусть видит, что дочь просит милостыню, да мучается.
— Он был прежде богатый… Я
не знаю, кто он был, —
отвечала она. — У него был какой-то завод… Так мамаша мне говорила. Она сначала думала, что я маленькая, и всего мне
не говорила. Все, бывало, целует меня, а сама говорит: все узнаешь; придет время, узнаешь, бедная, несчастная! И все меня бедной и несчастной звала. И когда ночью, бывало, думает, что я сплю (а я нарочно,
не сплю, притворюсь, что сплю), она все плачет надо мной, целует меня и говорит: бедная, несчастная!
—
Не знаю, —
отвечала Нелли, тихо и как бы задумываясь. — Она за границу ушла, а я там и родилась.
— Я вовсе
не хотел оскорбить тебя, друг мой, —
отвечал он, — напротив, я о тебе сожалею. Ты приготовляешься к такому шагу в жизни, при котором пора бы уже перестать быть таким легкомысленным мальчиком. Вот моя мысль. Я смеялся невольно и совсем
не хотел оскорблять тебя.
— Друг мой, —
отвечал он, — я, конечно,
не могу припомнить всего, что говорил тебе; но очень странно, если ты принял мои слова в такую сторону.
— Могу ль я винить, —
отвечал он с горьким чувством, — когда сам всему причиной и во всем виноват? Это я довел тебя до такого гнева, а ты в гневе и его обвинила, потому что хотела меня оправдать; ты меня всегда оправдываешь, а я
не стою того. Надо было сыскать виноватого, вот ты и подумала, что он. А он, право, право,
не виноват! — воскликнул Алеша, одушевляясь. — И с тем ли он приезжал сюда! Того ли ожидал!
—
Не хочу, —
отвечала она серьезно, нахмурив брови. — Я и
не брала у него; он сам на диване оставил…
— Совсем
не надо, —
отвечала она почти шепотом, но как-то вдруг, отрывисто, чуть
не сердито, надув губки и еще упорнее уставившись глазами в пол.
— Нет, Нелли, она уедет далеко; выйдет замуж за помещика, а он один останется, —
отвечал я с крайним сожалением, действительно сожалея, что
не могу ей сказать чего-нибудь утешительнее.
— Странная девочка. Я уверен, что она сумасшедшая. Представьте себе, сначала
отвечала мне хорошо, но потом, когда разглядела меня, бросилась ко мне, вскрикнула, задрожала, вцепилась в меня… что-то хочет сказать —
не может. Признаюсь, я струсил, хотел уж бежать от нее, но она, слава богу, сама от меня убежала. Я был в изумлении. Как это вы уживаетесь?
—
Не знаю, князь, —
отвечал я как можно простодушнее, — в чем другом, то есть что касается Натальи Николаевны, я готов сообщить вам необходимые для вас и для нас всех сведения, но в этом деле вы, конечно, знаете больше моего.
— Разумеется, считаю моими, —
отвечал он, несколько пикированный моею бесцеремонностью, — впрочем, вы, кажется,
не знаете всей сущности этого дела.
— Ничуть, —
отвечал я грубо. — Вы
не изволили выслушать, что я начал вам говорить давеча, и перебили меня. Наталья Николаевна поймет, что если вы возвращаете деньги неискренно и без всяких этих, как вы говорите, смягчений,то, значит, вы платите отцу за дочь, а ей за Алешу, — одним словом, награждаете деньгами…
— Ах, Алеша, какой ты… мы сейчас, —
отвечала Катя. — Нам ведь так много надо переговорить вместе, Иван Петрович, что
не знаю, с чего и начать. Мы очень поздно знакомимся; надо бы раньше, хоть я вас и давным-давно знаю. И так мне хотелось вас видеть. Я даже думала вам письмо написать…
— Мало ли о чем, —
отвечала она серьезно. — Вот хоть бы о том, правду ли он рассказывает про Наталью Николаевну, что она
не оскорбляется, когда он ее в такое время оставляет одну? Ну, можно ли так поступать, как он? Ну, зачем ты теперь здесь, скажи, пожалуйста?
— Ей-богу, еще
не знаю, — тихо
отвечала она мне, светло смотря мне в глаза, — но, кажется, очень люблю…
— Это естественно, —
отвечал я, — так должно быть… и вы
не виноваты.
— Право,
не знаю, князь, —
отвечал я, колеблясь, — я никогда
не ужинаю…