Неточные совпадения
Они читали, курили и
только изредка, в полчаса раз, сообщали друг другу, отрывочно и вполголоса, какую-нибудь новость из Франкфурта
да еще какой-нибудь виц или шарфзин [остроту (нем.).] знаменитого немецкого остроумца Сафира; после чего с удвоенною национальною гордостью вновь погружались в чтение.
Я
только горько заплакал,
да так и уехал, ничего не сказавши.
Но я знал еще… нет! я тогда еще
только предчувствовал, знал,
да не верил, что кроме этой истории есть и у них теперь что-то, что должно беспокоить их больше всего на свете, и с мучительной тоской к ним приглядывался.
Но боже, как она была прекрасна! Никогда, ни прежде, ни после, не видал я ее такою, как в этот роковой день. Та ли, та ли это Наташа, та ли это девочка, которая, еще
только год тому назад, не спускала с меня глаз и, шевеля за мною губками, слушала мой роман и которая так весело, так беспечно хохотала и шутила в тот вечер с отцом и со мною за ужином? Та ли это Наташа, которая там, в той комнате, наклонив головку и вся загоревшись румянцем, сказала мне:
да.
—
Да разве князь, — прервал я ее с удивлением, — про вашу любовь знает? Ведь он
только подозревал,
да и то не наверное.
— Ах, Наташа,
да, может быть, это все неправда,
только слухи одни. Ну, где ему, такому еще мальчику, жениться!
— Наташа, — сказал я, — одного
только я не понимаю: как ты можешь любить его после того, что сама про него сейчас говорила? Не уважаешь его, не веришь даже в любовь его и идешь к нему без возврата, и всех для него губишь? Что ж это такое? Измучает он тебя на всю жизнь,
да и ты его тоже. Слишком уж любишь ты его, Наташа, слишком! Не понимаю я такой любви.
Да, я не любил его, и, каюсь, я никогда не мог его полюбить, —
только один я, может быть, из всех его знавших.
— Так он… ну
да, так это он и умер…
Только ты не печалься, голубчик мой. Что ж ты не приходила? Ты теперь откуда? Его похоронили вчера; он умер вдруг, скоропостижно… Так ты его внучка?
История Смита очень заинтересовала старика. Он сделался внимательнее. Узнав, что новая моя квартира сыра и, может быть, еще хуже прежней, а стоит шесть рублей в месяц, он даже разгорячился. Вообще он сделался чрезвычайно порывист и нетерпелив.
Только Анна Андреевна умела еще ладить с ним в такие минуты,
да и то не всегда.
— Ты ведь говорил, Ваня, что он был человек хороший, великодушный, симпатичный, с чувством, с сердцем. Ну, так вот они все таковы, люди-то с сердцем, симпатичные-то твои!
Только и умеют, что сирот размножать! Гм…
да и умирать-то, я думаю, ему было весело!.. Э-э-эх! Уехал бы куда-нибудь отсюда, хоть в Сибирь!.. Что ты, девочка? — спросил он вдруг, увидев на тротуаре ребенка, просившего милостыню.
— А ты не верь! — перебила старушка. — Что за очаровательная? Для вас, щелкоперов, всякая очаровательная,
только бы юбка болталась. А что Наташа ее хвалит, так это она по благородству души делает. Не умеет она удержать его, все ему прощает, а сама страдает. Сколько уж раз он ей изменял! Злодеи жестокосердые! А на меня, Иван Петрович, просто ужас находит. Гордость всех обуяла. Смирил бы хоть мой-то себя, простил бы ее, мою голубку,
да и привел бы сюда. Обняла б ее, посмотрела б на нее! Похудела она?
Последний был дядя, Семен Валковский,
да тот
только в Москве был известен,
да и то тем, что последние триста душ прожил, и если б отец не нажил сам денег, то его внуки, может быть, сами бы землю пахали, как и есть такие князья.
Или во мне магнетизм какой-нибудь сидит, или потому, что я сам очень люблю всех животных, уж не знаю,
только любят собаки,
да и
только!
—
Да ничего не сказал. Я
только держал карандаш, а карандаш сам ходил по бумаге и писал. Это, говорят, Юлий Цезарь пишет. Я этому не верю.
Да, много помешала мне эта мнительность в моей жизни, и весь раздор мой с семейством вашим, может быть,
только последствия моего жалкого характера!..
— Пошел! Пошел! Хочешь, чтоб шею наградили, — лениво пробасил дворник, как бы для одной
только проформы. — Двоим любо, третий не суйся. Поклон,
да и вон!
Бывают они часто с большими способностями; но все это в них как-то перепутывается,
да сверх того они в состоянии сознательно идти против своей совести из слабости на известных пунктах, и не
только всегда погибают, но и сами заранее знают, что идут к погибели.
— Неужели можно так волноваться из-за того
только, что дурной человек что-нибудь подумает?
Да пусть его думает! — сказал я.
— И виду не подала!
Только я была немного грустна, а он из веселого стал вдруг задумчивым и, мне показалось, сухо со мной простился.
Да я пошлю за ним… Приходи и ты, Ваня, сегодня.
Да к тому же, батюшка, письмом-то ты меня
только раздразнишь.
Ну,
да это-то, положим, ничего, а главная беда в том, что тебя все эти посторонние хлопоты
только отвлекают от работы.
—
Да что, кончилось благополучнейшим образом, и цель достигнута, понимаешь? Теперь же мне некогда. На минутку зашел
только уведомить, что мне некогда и не до тебя;
да, кстати, узнать: что, ты ее поместишь куда-нибудь или у себя держать хочешь? Потому это надо обдумать и решить.
— Так; давно, как-то мельком слышал, к одному делу приходилось. Ведь я уже говорил тебе, что знаю князя Валковского. Это ты хорошо делаешь, что хочешь отправить ее к тем старикам. А то стеснит она тебя
только.
Да вот еще что: ей нужен какой-нибудь вид. Об этом не беспокойся; на себя беру. Прощай, заходи чаще. Что она теперь, спит?
—
Да уж так… Куда ж это он опять пошел? В тот раз вы думали, что он ко мне ходил. Видишь, Ваня, если можешь, зайди ко мне завтра. Может быть, я кой-что и скажу тебе… Совестно мне
только тебя беспокоить; а теперь шел бы ты домой к своей гостье. Небось часа два прошло, как ты вышел из дома?
— Ну
да… конечно, дитя.
Только ты, брат, меня ошеломил. С тобой живет, господи боже мой!
—
Да; но он
только в последний месяц стал совсем забываться. Сидит, бывало, здесь целый день, и, если б я не приходила к нему, он бы и другой, и третий день так сидел, не пивши, не евши. А прежде он был гораздо лучше.
— Вот и я! — дружески и весело заговорил князь, —
только несколько часов как воротился. Все это время вы не выходили из моего ума (он нежно поцеловал ее руку), — и сколько, сколько я передумал о вас! Сколько выдумал вам сказать, передать… Ну,
да мы наговоримся! Во-первых, мой ветрогон, которого, я вижу, еще здесь нет…
— Но так увлекаться невозможно, тут что-нибудь
да есть, и
только что он приедет, я заставлю его объяснить это дело. Но более всего меня удивляет, что вы как будто и меня в чем-то обвиняете, тогда как меня даже здесь и не было. А впрочем, Наталья Николаевна, я вижу, вы на него очень сердитесь, — и это понятно! Вы имеете на то все права, и… и… разумеется, я первый виноват, ну хоть потому
только, что я первый подвернулся; не правда ли? — продолжал он, обращаясь ко мне с раздражительною усмешкою.
— Позвольте, Наталья Николаевна, — продолжал он с достоинством, — соглашаюсь, что я виноват, но
только в том, что уехал на другой день после нашего знакомства, так что вы, при некоторой мнительности, которую я замечаю в вашем характере, уже успели изменить обо мне ваше мнение, тем более что тому способствовали обстоятельства. Не уезжал бы я — вы бы меня узнали лучше,
да и Алеша не ветреничал бы под моим надзором. Сегодня же вы услышите, что я наговорю ему.
Обижать я вас не хочу,
да и незачем, хоть уж потому
только, что вы моими словами не обидитесь, что бы я вам ни сказала.
Да, он назавтра же непременно должен был почувствовать неотразимую потребность увидеть опять это прекрасное существо, хоть из одной
только благодарности.
Он не понимал опасений Наташи,
да и вообще не понял хорошо, что она давеча говорила его отцу. Понял
только, что они поссорились, и это-то особенно лежало камнем на его сердце.
— Что ж такое, что написал? Вчера тебе написал, а сегодня мне написали,
да так, что лоб затрещал, — такие дела! Ждут меня. Прости, Ваня. Все, что могу предоставить тебе в удовлетворение, это исколотить меня за то, что напрасно тебя потревожил. Если хочешь удовлетвориться, то колоти, но
только ради Христа поскорее! Не задержи, дела, ждут…
—
Да зачем мне тебя колотить? Дела, так спеши, у всякого бывает свое непредвиденное. А
только…
Намедни упросила, совсем уж было собрались в театр;
только что отвернулась брошку прицепить, а он к шкапику: одну, другую,
да и накатился.
Только князь-то и подлез к дочери,
да так подлез, что она влюбилась в него, как сумасшедшая.
— Ах, боже мой,
да я сейчас и поеду. Я ведь сказал, что здесь
только одну минутку пробуду, на вас обоих посмотрю, как вы вместе будете говорить, а там и туда.
—
Да что мы вместе, ну вот и сидим, — видел? И всегда-то он такой, — прибавила она, слегка краснея и указывая мне на него пальчиком. — «Одну минутку, говорит,
только одну минутку», а смотришь, и до полночи просидел, а там уж и поздно. «Она, говорит, не сердится, она добрая», — вот он как рассуждает! Ну, хорошо ли это, ну, благородно ли?
—
Да я, пожалуй, поеду, — жалобно отвечал Алеша, —
только мне бы очень хотелось побыть с вами…
—
Да, доктор. Она действительно странная, но я все приписываю болезненному раздражению. Вчера она была очень послушна; сегодня же, когда я ей подносил лекарство, она пихнула ложку как будто нечаянно, и все пролилось. Когда же я хотел развести новый порошок, она вырвала у меня всю коробку и ударила ее об пол, а потом залилась слезами…
Только, кажется, не оттого, что ее заставляли принимать порошки, — прибавил я, подумав.
—
Да, злее меня, потому что вы не хотите простить свою дочь; вы хотите забыть ее совсем и берете к себе другое дитя, а разве можно забыть свое родное дитя? Разве вы будете любить меня? Ведь как
только вы на меня взглянете, так и вспомните, что я вам чужая и что у вас была своя дочь, которую вы сами забыли, потому что вы жестокий человек. А я не хочу жить у жестоких людей, не хочу, не хочу!.. — Нелли всхлипнула и мельком взглянула на меня.
Да, бог мне помог! В полчаса моего отсутствия случилось у Наташи такое происшествие, которое бы могло совсем убить ее, если б мы с доктором не подоспели вовремя. Не прошло и четверти часа после моего отъезда, как вошел князь. Он
только что проводил своих и явился к Наташе прямо с железной дороги. Этот визит, вероятно, уже давно был решен и обдуман им. Наташа сама рассказывала мне потом, что в первое мгновение она даже и не удивилась князю. «Мой ум помешался», — говорила она.
Да ведь я в этот вечер к тебе приходил, простить тебя хотел и
только от дверей воротился…
Мало-помалу он залиберальничалсяи переходит к невинно-скептическому убеждению, что в литературе нашей,
да и вообще ни в какой и никогда, не может быть ни у кого честности и скромности, а есть
только одно «взаимное битье друг друга по мордасам» — особенно при начале подписки.
— Нелли
только что заснула, бедняжка! — шепчет она мне поскорее, — ради бога, не разбудите!
Только уж очень она, голубушка, слаба. Боимся мы за нее. Доктор говорит, что это покамест ничего.
Да что от него путного-то добьешься, от вашегодоктора! И не грех вам это, Иван Петрович? Ждали вас, ждали к обеду-то… ведь двое суток не были!..
— Что она? Как спала? Не было ли с ней чего? Не проснулась ли она теперь? Знаешь что, Анна Андреевна: мы столик-то придвинем поскорей на террасу, принесут самовар, придут наши, мы все усядемся, и Нелли к нам выйдет… Вот и прекрасно.
Да уж не проснулась ли она? Пойду я к ней.
Только посмотрю на нее… не разбужу, не беспокойся! — прибавил он, видя, что Анна Андреевна снова замахала на него руками.
—
Да что я-то с князем? Пойми: полнейшая нравственная уверенность и ни одного положительного доказательства, — ни одного,как я ни бился. Положение критическое! Надо было за границей справки делать, а где за границей? — неизвестно. Я, разумеется, понял, что предстоит мне бой, что я
только могу его испугать намеками, прикинуться, что знаю больше, чем в самом деле знаю…
—
Да ничего не вышло. Надо было доказательств, фактов, а их у меня не было. Одно
только он понял, что я все-таки могу сделать скандал. Конечно, он
только скандала одного и боялся, тем более что здесь связи начал заводить. Ведь ты знаешь, что он женится?