Неточные совпадения
Говорили, во-первых,
что он когда-то и где-то служил, где-то пострадал, и уж разумеется, «за
правду».
Правда, впоследствии, по смерти генерала, когда сам Фома совершенно неожиданно сделался вдруг важным и чрезвычайным лицом, он не раз уверял нас всех,
что, согласясь быть шутом, он великодушно пожертвовал собою дружбе;
что генерал был его благодетель; это был человек великий, непонятный и
что одному ему, Фоме, доверял он сокровеннейшие тайны души своей;
что, наконец, если он, Фома, и изображал собою, по генеральскому востребованию, различных зверей и иные живые картины, то единственно, чтоб развлечь и развеселить удрученного болезнями страдальца и друга.
— Позвольте спросить, — прервал я, отчасти желая переменить разговор, — скажите,
правда ли,
что дядюшка хочет жениться?
Только слава,
что человек, а по
правде, так один только срам, да и спасению души вредит.
— Вы
правду сказали, дядюшка, — начал я, — предостерегая меня давеча,
что можно сконфузиться.
Я откровенно признаюсь — к
чему скрывать? — продолжал я, обращаясь с заискивающей улыбкой к мадам Обноскиной, —
что до сих пор совсем почти не знал дамского общества, и теперь, когда мне случилось так неудачно войти, мне показалось,
что моя поза среди комнаты была очень смешна и отзывалась несколько тюфяком, — не
правда ли?
И к
чему я тут эти семнадцать приплел? уж коли врать, так и врал бы круглым числом — не
правда ли?
— Ну, да, это
правда,
правда! Бог знает
что может случиться, — простодушно поддакнул дядя.
— Гм… Много есть наук, и все полезных! А я ведь, брат, по
правде, и не знал,
что такое минералогия! Слышу только,
что звонят где-то на чужой колокольне. В
чем другом — еще так и сяк, а в науках глуп — откровенно каюсь!
— Это
правда! Я был болван! Даже больше: я сделал подлость! Вы приметили ее — и я уже наказан! Браните меня, смейтесь надо мной, но послушайте: может быть, вы перемените наконец ваше мнение, — прибавил я, увлекаемый каким-то странным чувством, — вы меня еще так мало знаете,
что потом, когда узнаете больше, тогда… может быть…
— Это
правда, Фома; я все это чувствую, — поддакнул растроганный дядя. — Но не во всем же и я виноват, Фома: так уж меня воспитали; с солдатами жил. А клянусь тебе, Фома, и я умел чувствовать. Прощался с полком, так все гусары, весь мой дивизион, просто плакали, говорили,
что такого, как я, не нажить!.. Я и подумал тогда,
что и я, может быть, еще не совсем человек погибший.
— Ваша
правда: он многим благодетельствовал; но заступаться за него я считаю совершенно бесполезным: во-первых, это и для него бесполезно и даже унизительно как-то; а во-вторых, меня бы завтра же выгнали. А я вам откровенно скажу: мои обстоятельства такого рода,
что я должен дорожить здешним гостеприимством.
— Ожидая не ожидали, — перебил Мизинчиков, — в переводе это будет,
что я и намерение мое глупы, — не
правда ли?
Это он
правду говорит,
что облагодетельствовал.
— Ну, да уж ты молчи, Григорий! Фома тоже одобрил… то есть не то чтоб одобрил, а, видишь, какое соображение:
что если, на случай, придется стихи печатать, так как Фома прожектирует, то такая фамилия, пожалуй, и повредит, — не
правда ли?
Просмеют за одну только фамилию: так, пожалуй, отчешут бока,
что только почесывайся, — не
правда ли?
— Скажите,
правда ли,
что Татьяна Ивановна уехала с Обноскиным? — торопливо спросила она прерывавшимся голосом, бледная и испуганная.
— А! шуточные! — вскричал дядя с просиявшим лицом. — Комические, то есть! То-то я смотрю… Именно, именно, шуточные! И пресмешно, чрезвычайно смешно: на молоке всю армию поморил, по обету какому-то! Очень надо было давать такие обеты! Очень остроумно — не
правда ль, Фома? Это, видите, маменька, такие комические стихи, которые иногда пишут сочинители, — не
правда ли, Сергей, ведь пишут? Чрезвычайно смешно! Ну, ну, Илюша,
что ж дальше?
— А! кончено! В самом деле,
чего ж больше оставалось и делать, — не
правда ль, Сергей? Превосходно, Илюша! Чудо как хорошо! Поцелуй меня, голубчик! Ах ты, мой милый! Да кто именно его надоумил: ты, Саша?
Впрочем, видно,
что поэт с достоинствами, — не
правда ль, Сергей?
— Нет, я, видишь, Фома, все про журналы, — проговорил он с смущением, желая как-нибудь поправиться. — Ты, брат Фома, совершенно был прав, когда, намедни, внушал,
что надо подписываться. Я и сам думаю,
что надо! Гм…
что ж, в самом деле, просвещение распространяют! Не то, какой же будешь сын отечества, если уж на это не подписаться? не
правда ль, Сергей? Гм!.. да!.. вот хоть «Современник»… Но знаешь, Сережа, самые сильные науки, по-моему, это в том толстом журнале, как бишь его? еще в желтой обертке…
— А! теперь я припоминаю! — вскричал Фома. — Боже! я припоминаю! О, помогите, помогите мне припоминать! — просил он, по-видимому, в ужасном волнении. — Скажите:
правда ли,
что меня изгнали отсюда, как шелудивейшую из собак?
Правда ли,
что молния поразила меня?
Правда ли,
что меня вышвырнули отсюда с крыльца?
Правда ли,
правда ли это?
— Полковник! — вскричал он. — Теперь я очнулся совсем; гром еще не убил во мне умственных способностей; осталась,
правда, глухота в правом ухе, происшедшая, может быть, не столько от грома, сколько от падения с крыльца… Но
что до этого! И какое кому дело до правого уха Фомы!
Скажи, Фалалей, и скажи
правду:
что видел ты во сне сегодняшнюю ночь?
Неточные совпадения
Хлестаков. А мне нравится здешний городок. Конечно, не так многолюдно — ну
что ж? Ведь это не столица. Не
правда ли, ведь это не столица?
Городничий. И не рад,
что напоил. Ну
что, если хоть одна половина из того,
что он говорил,
правда? (Задумывается.)Да как же и не быть
правде? Подгулявши, человек все несет наружу:
что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право,
чем больше думаешь… черт его знает, не знаешь,
что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Хлестаков. По моему мнению,
что нужно? Нужно только, чтобы тебя уважали, любили искренне, — не
правда ли?
Аммос Федорович. А я на этот счет покоен. В самом деле, кто зайдет в уездный суд? А если и заглянет в какую-нибудь бумагу, так он жизни не будет рад. Я вот уж пятнадцать лет сижу на судейском стуле, а как загляну в докладную записку — а! только рукой махну. Сам Соломон не разрешит,
что в ней
правда и
что неправда.
И
правда,
что не голосом — // Нутром — свою «Голодную» // Пропели вахлаки.