— Ну что, брат Евграф Ларионыч, что там, у вас, нового? —
спросил дядя и крепко ударил его по плечу, заметив, что мнительный старик уже подслушивал наш разговор.
Неточные совпадения
Все странности Фомы, все неблагородные его выходки
дядя тотчас же приписал его прежним страданиям, его унижению, его озлоблению… он тотчас же решил в нежной и благородной душе своей, что с страдальца нельзя и
спрашивать как с обыкновенного человека; что не только надо прощать ему, но, сверх того, надо кротостью уврачевать его раны, восстановить его, примирить его с человечеством.
— Ей-богу, не знаю, Фома, — отвечает наконец
дядя с отчаянием во взорах, — должно быть, что-нибудь есть в этом роде… Право, ты уж лучше не
спрашивай, а то я совру что-нибудь…
— На меня? —
спросил я, в удивлении смотря на
дядю, не понимая, чем я мог рассердить людей, тогда еще мне совсем незнакомых. — На меня?
— Ну, да вот ты же знаешь, Фома, коли
спрашиваешь, — отвечал в простоте души сконфуженный
дядя.
— Никогда! Но, друг мой, неужели ж я буду наконец так счастлив? — вскричал
дядя, бросаясь ко мне на шею. — И как это она полюбила меня, и за что? за что? Кажется, во мне нет ничего такого… Я старик перед нею: вот уж не ожидал-то! ангел мой, ангел!.. Слушай, Сережа, давеча ты
спрашивал, не влюблен ли я в нее: имел ты какую-нибудь идею?
— Уверены ли вы, Степан Алексеич, что они поехали в Мишино? —
спросил вдруг
дядя. — Это, брат, двадцать верст отсюда, — прибавил он, обращаясь ко мне, — маленькая деревенька, в тридцать душ; недавно приобретена от прежних владельцев одним бывшим губернским чиновником. Сутяга, каких свет не производил! Так по крайней мере о нем говорят; может быть, и ошибочно. Степан Алексеич уверяет, что Обноскин именно туда ехал и что этот чиновник теперь ему помогает.
Но я уверен, что золотое сердечко Настеньки забыло все прежние обиды: она все простила Фоме, когда он соединил ее с
дядей, и, кроме того, кажется, серьезно, всем сердцем вошла в идею
дяди, что со «страдальца» и прежнего шута нельзя много
спрашивать, а что надо, напротив, уврачевать сердце его.
Он чувствовал, что простая вежливость заставляла его
спросить дядю о Мари, но у него как-то язык на это не поворачивался. Мысль, что она не вышла замуж, все еще не оставляла его, и он отыскивал глазами в комнате какие-нибудь следы ее присутствия, хоть какую-нибудь спицу от вязанья, костяной ножик, которым она разрезывала книги и который обыкновенно забывала в комнате дяди, — но ничего этого не было видно.
Больше ни о чем не хотелось
спрашивать дядю. Грустно было с ним, и жалко было его; все вспоминались бойкие песни и этот звон гитары, сочившийся радостью сквозь мягкую грусть. Не забыл я и веселого Цыгана, не забыл и, глядя на измятую фигуру дяди Якова, думал невольно:
Неточные совпадения
Тут башмачки козловые // Дед внучке торговал, // Пять раз про цену
спрашивал, // Вертел в руках, оглядывал: // Товар первейший сорт! // «Ну,
дядя! два двугривенных // Плати, не то проваливай!» — // Сказал ему купец.
Аркадий притих, а Базаров рассказал ему свою дуэль с Павлом Петровичем. Аркадий очень удивился и даже опечалился; но не почел нужным это выказать; он только
спросил, действительно ли не опасна рана его
дяди? И, получив ответ, что она — самая интересная, только не в медицинском отношении, принужденно улыбнулся, а на сердце ему и жутко сделалось, и как-то стыдно. Базаров как будто его понял.
— А что
дядя? здоров? —
спросил Аркадий, которому, несмотря на искреннюю, почти детскую радость, его наполнявшую, хотелось поскорее перевести разговор с настроения взволнованного на обыденное.
За окном шелестел дождь, гладя стекла. Вспыхнул газовый фонарь, бескровный огонь его осветил мелкий, серый бисер дождевых капель, Лидия замолчала, скрестив руки на груди, рассеянно глядя в окно. Клим
спросил: что такое
дядя Хрисанф?
«Эти славословия не могут нравиться ей», — подумал Клим, наблюдая за Диомидовым, согнувшимся над стаканом.
Дядя Хрисанф устало, жестом кота, стер пот с лица, с лысины, вытер влажную ладонь о свое плечо и
спросил Клима: