Неточные совпадения
«Если о сю пору
я так боюсь,
что же было бы, если б и действительно как-нибудь случилось
до самого дела дойти?..» — подумал он невольно, проходя в четвертый этаж.
Бивал он ее под конец; а она хоть и не спускала ему, о
чем мне доподлинно и по документам известно, но
до сих пор вспоминает его со слезами и
меня им корит, и
я рад,
я рад, ибо хотя в воображениях своих зрит себя когда-то счастливой…
Можете судить потому,
до какой степени ее бедствия доходили,
что она, образованная и воспитанная и фамилии известной, за
меня согласилась пойти!
Пришел
я в первый день поутру со службы, смотрю: Катерина Ивановна два блюда сготовила, суп и солонину под хреном, о
чем и понятия
до сих пор не имелось.
— Да
что же это
я! — продолжал он, восклоняясь опять и как бы в глубоком изумлении, — ведь
я знал же,
что я этого не вынесу, так
чего ж
я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда
я пошел делать эту… пробу, ведь
я вчера же понял совершенно,
что не вытерплю…
Чего ж
я теперь-то?
Чего ж
я еще
до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы,
я сам сказал,
что это подло, гадко, низко, низко… ведь
меня от одной мысли наяву стошнило и в ужас бросило…
— Нет,
я не вытерплю, не вытерплю! Пусть, пусть даже нет никаких сомнений во всех этих расчетах, будь это все,
что решено в этот месяц, ясно как день, справедливо как арифметика. Господи! Ведь
я все же равно не решусь!..
Я ведь не вытерплю, не вытерплю!..
Чего же,
чего же и
до сих пор…
Хозяйка моя добрая женщина, но она
до того озлилась,
что я уроки потерял и не плачу четвертый месяц,
что не присылает
мне даже обедать…
— Кой черт улики! А впрочем, именно по улике, да улика-то эта не улика, вот
что требуется доказать! Это точь-в-точь как сначала они забрали и заподозрили этих, как бишь их… Коха да Пестрякова. Тьфу! Как это все глупо делается, даже вчуже гадко становится! Пестряков-то, может, сегодня ко
мне зайдет… Кстати, Родя, ты эту штуку уж знаешь, еще
до болезни случилось, ровно накануне того, как ты в обморок в конторе упал, когда там про это рассказывали…
Некто крестьянин Душкин, содержатель распивочной, напротив того самого дома, является в контору и приносит ювелирский футляр с золотыми серьгами и рассказывает целую повесть: «Прибежал-де ко
мне повечеру, третьего дня, примерно в начале девятого, — день и час! вникаешь? — работник красильщик, который и
до этого ко
мне на дню забегал, Миколай, и принес
мне ефту коробку, с золотыми сережками и с камушками, и просил за них под заклад два рубля, а на мой спрос: где взял? — объявил,
что на панели поднял.
— «Каким таким манером?» — «А таким самым манером,
что мазали мы этта с Митреем весь день,
до восьми часов, и уходить собирались, а Митрей взял кисть да
мне по роже краской и мазнул, мазнул, этта, он
меня в рожу краской, да и побег, а
я за ним.
— В самом серьезном, так сказать, в самой сущности дела, — подхватил Петр Петрович, как бы обрадовавшись вопросу. —
Я, видите ли, уже десять лет не посещал Петербурга. Все эти наши новости, реформы, идеи — все это и
до нас прикоснулось в провинции; но чтобы видеть яснее и видеть все, надобно быть в Петербурге. Ну-с, а моя мысль именно такова,
что всего больше заметишь и узнаешь, наблюдая молодые поколения наши. И признаюсь: порадовался…
Если
мне, например,
до сих пор говорили: «возлюби» и
я возлюблял, то
что из того выходило? — продолжал Петр Петрович, может быть с излишнею поспешностью, — выходило то,
что я рвал кафтан пополам, делился с ближним, и оба мы оставались наполовину голы, по русской пословице: «Пойдешь за несколькими зайцами разом, и ни одного не достигнешь».
Я ведь и заговорил с целию, а то
мне вся эта болтовня-себятешение, все эти неумолчные, беспрерывные общие места и все то же да все то же
до того в три года опротивели,
что, ей-богу, краснею, когда и другие-то, не то
что я, при
мне говорят.
Я же хотел только узнать теперь, кто вы такой, потому
что, видите ли, к общему-то делу в последнее время прицепилось столько разных промышленников и
до того исказили они все, к
чему ни прикоснулись, в свой интерес,
что решительно все дело испакостили.
Извините
меня, но
я должен вам высказать,
что слухи,
до вас дошедшие, или, лучше сказать,
до вас доведенные, не имеют и тени здравого основания, и
я… подозреваю, кто… одним словом… эта стрела… одним словом, ваша мамаша…
«Где это, — подумал Раскольников, идя далее, — где это
я читал, как один приговоренный к смерти, за час
до смерти, говорит или думает,
что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше так жить,
чем сейчас умирать!
А как кончил бы, из пятой да из второй вынул бы по кредитке, да опять на свет, да опять сомнительно, «перемените, пожалуйста», — да
до седьмого поту конторщика бы довел, так
что он
меня как и с рук-то сбыть уж не знал бы!
— Эх, батюшка! Слова да слова одни! Простить! Вот он пришел бы сегодня пьяный, как бы не раздавили-то, рубашка-то на нем одна, вся заношенная, да в лохмотьях, так он бы завалился дрыхнуть, а
я бы
до рассвета в воде полоскалась, обноски бы его да детские мыла, да потом высушила бы за окном, да тут же, как рассветет, и штопать бы села, — вот моя и ночь!.. Так
чего уж тут про прощение говорить! И то простила!
Видите, барыни, — остановился он вдруг, уже поднимаясь на лестницу в нумера, — хоть они у
меня там все пьяные, но зато все честные, и хоть мы и врем, потому ведь и
я тоже вру, да довремся же, наконец, и
до правды, потому
что на благородной дороге стоим, а Петр Петрович… не на благородной дороге стоит.
— Ах, эта болезнь! Что-то будет, что-то будет! И как он говорил с тобою, Дуня! — сказала мать, робко заглядывая в глаза дочери, чтобы прочитать всю ее мысль и уже вполовину утешенная тем,
что Дуня же и защищает Родю, а стало быть, простила его. —
Я уверена,
что он завтра одумается, — прибавила она, выпытывая
до конца.
Ты нервная, слабая дрянь, ты блажной, ты зажирел и ни в
чем себе отказать не можешь, — а это уж
я называю грязью, потому
что прямо доводит
до грязи.
Ты
до того себя разнежил,
что, признаюсь,
я всего менее понимаю, как ты можешь быть при всем этом хорошим и даже самоотверженным лекарем.
Вымылся он в это утро рачительно, — у Настасьи нашлось мыло, — вымыл волосы, шею и особенно руки. Когда же дошло
до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: «Пусть так и остается! Ну как подумают,
что я выбрился для… да непременно же подумают! Да ни за
что же на свете!
— Ба! да и ты… с намерениями! — пробормотал он, посмотрев на нее чуть не с ненавистью и насмешливо улыбнувшись. —
Я бы должен был это сообразить…
Что ж, и похвально; тебе же лучше… и дойдешь
до такой черты,
что не перешагнешь ее — несчастна будешь, а перешагнешь, — может, еще несчастнее будешь… А впрочем, все это вздор! — прибавил он раздражительно, досадуя на свое невольное увлечение. —
Я хотел только сказать,
что у вас, маменька,
я прощения прошу, — заключил он резко и отрывисто.
— Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный… — заговорил вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и с каким-то необыкновенным
до сих пор оживлением, — уж не помню, где
я его прежде,
до болезни, встречал… Кажется, где-то встречал… Вот и этот тоже хороший человек! — кивнул он на Разумихина, — нравится он тебе, Дуня? — спросил он ее и вдруг, неизвестно
чему, рассмеялся.
—
До известного предела. И манера и форма сватовства Петра Петровича показали
мне тотчас же,
чего ему надобно. Он, конечно, себя ценит, может быть, слишком высоко, но
я надеюсь,
что он и
меня ценит…
Чего ты опять смеешься?
— Вот
что, вот какое у
меня до тебя дело… — сказал Раскольников, отводя Разумихина к окошку…
Далее, помнится
мне,
я развиваю в моей статье,
что все… ну, например, хоть законодатели и установители человечества, начиная с древнейших, продолжая Ликургами, Солонами, Магометами, [Ликург — легендарный законодатель Спарты (9–8 вв.
до н. э...
Что же касается
до моего деления людей на обыкновенных и необыкновенных, то
я согласен,
что оно несколько произвольно, но ведь
я же на точных цифрах и не настаиваю.
— Плюнь? А завтра опять допрос! — проговорил он с горечью, — неужели ж
мне с ними в объяснение войти?
Мне и то досадно,
что вчера
я унизился в трактире
до Заметова…
Впрочем, вам позволительно думать,
что я из видов заискиваю, тем более
что имею дело
до вашей сестрицы, сам объявил.
— Но с Авдотьей Романовной однажды повидаться весьма желаю. Серьезно прошу. Ну,
до свидания… ах да! Ведь вот
что забыл! Передайте, Родион Романович, вашей сестрице,
что в завещании Марфы Петровны она упомянута в трех тысячах. Это положительно верно. Марфа Петровна распорядилась за неделю
до смерти, и при
мне дело было. Недели через две-три Авдотья Романовна может и деньги получить.
—
Мне кажется, особенно тревожиться нечего, ни вам, ни Авдотье Романовне, конечно, если сами не пожелаете входить в какие бы то ни было с ним отношения.
Что до меня касается,
я слежу и теперь разыскиваю, где он остановился…
— Ах, Петр Петрович, вы не поверите,
до какой степени вы
меня теперь испугали! — продолжала Пульхерия Александровна. —
Я его всего только два раза видела, и он
мне показался ужасен, ужасен!
Я уверена,
что он был причиною смерти покойницы Марфы Петровны.
Что же
до меня касается, то
я твердо уверен,
что этот человек несомненно исчезнет опять в долговом отделении.
Кроме того, он положительно уведомил
меня,
что Марфа Петровна, за неделю
до смерти, успела оставить тебе, Дуня, по завещанию три тысячи рублей, и деньги эти ты можешь теперь получить в самом скором времени.
— Как! — вспыхнула Дуня, —
я ставлю ваш интерес рядом со всем,
что до сих пор было
мне драгоценно в жизни,
что до сих пор составляло всю мою жизнь, и вдруг вы обижаетесь за то,
что я даю вам мало цены!
— Вы написали, — резко проговорил Раскольников, не оборачиваясь к Лужину, —
что я вчера отдал деньги не вдове раздавленного, как это действительно было, а его дочери (которой
до вчерашнего дня никогда не видал). Вы написали это, чтобы поссорить
меня с родными, и для того прибавили, в гнусных выражениях, о поведении девушки, которой вы не знаете. Все это сплетня и низость.
— Извините, сударь, — дрожа со злости, ответил Лужин, — в письме моем
я распространился о ваших качествах и поступках единственно в исполнении тем самым просьбы вашей сестрицы и мамаши описать им: как
я вас нашел и какое вы на
меня произвели впечатление?
Что же касается
до означенного в письме моем, то найдите хоть строчку несправедливую, то есть
что вы не истратили денег и
что в семействе том, хотя бы и несчастном, не находилось недостойных лиц?
— Как? Так вот ка-а-к-с! — вскричал Лужин, совершенно не веровавший,
до последнего мгновения, такой развязке, а потому совсем потерявший теперь нитку, — так так-то-с! Но знаете ли, Авдотья Романовна,
что я мог бы и протестовать-с.
—
Я думаю,
что у него очень хорошая мысль, — ответил он. — О фирме, разумеется, мечтать заранее не надо, но пять-шесть книг действительно можно издать с несомненным успехом.
Я и сам знаю одно сочинение, которое непременно пойдет. А
что касается
до того,
что он сумеет повести дело, так в этом нет и сомнения: дело смыслит… Впрочем, будет еще время вам сговориться…
— Лжешь, ничего не будет! Зови людей! Ты знал,
что я болен, и раздражить
меня хотел,
до бешенства, чтоб
я себя выдал, вот твоя цель! Нет, ты фактов подавай!
Я все понял! У тебя фактов нет, у тебя одни только дрянные, ничтожные догадки, заметовские!.. Ты знал мой характер,
до исступления
меня довести хотел, а потом и огорошить вдруг попами да депутатами [Депутаты — здесь: понятые.]… Ты их ждешь? а?
Чего ждешь? Где? Подавай!
Что же касается
до Софьи Семеновны лично, то в настоящее время
я смотрю на ее действия как на энергический и олицетворенный протест против устройства общества и глубоко уважаю ее за это; даже радуюсь, на нее глядя!
И если
я когда-нибудь, — предположив нелепость, — буду в законном браке, то
я даже рад буду вашим растреклятым рогам;
я тогда скажу жене моей: «Друг мой,
до сих пор
я только любил тебя, теперь же
я тебя уважаю, потому
что ты сумела протестовать!» Вы смеетесь?
Что же касается
до Петра Петровича, то
я всегда была в нем уверена, — продолжала Катерина Ивановна Раскольникову, — и уж, конечно, он не похож… — резко и громко и с чрезвычайно строгим видом обратилась она к Амалии Ивановне, отчего та даже оробела, — не похож на тех ваших расфуфыренных шлепохвостниц, которых у папеньки в кухарки на кухню не взяли бы, а покойник муж, уж конечно, им бы честь сделал, принимая их, и то разве только по неистощимой своей доброте.
Затем
я вас проводил
до дверей, — все в том же, с вашей стороны, смущении, — после
чего, оставшись наедине с Андреем Семеновичем и переговорив с ним минут около десяти, Андрей Семенович вышел,
я же снова обратился к столу, с лежавшими на нем деньгами, с целью, сосчитав их, отложить, как и предполагал
я прежде, особо.
— Я-то в уме-с, а вот вы так… мошенник! Ах, как это низко!
Я все слушал,
я нарочно все ждал, чтобы все понять, потому
что, признаюсь, даже
до сих пор оно не совсем логично… Но для
чего вы все это сделали — не понимаю.
— Дичь! — завопил взбешенный
до ярости Лужин, — дичь вы все мелете, сударь. «Забыл, вспомнил, забыл» —
что такое? Стало быть,
я нарочно ей подложил? Для
чего? С какою целью?
Что общего у
меня с этой…
Я до того не ошибаюсь, мерзкий, преступный вы человек,
что именно помню, как по этому поводу
мне тотчас же тогда в голову вопрос пришел, именно в то время, как
я вас благодарил и руку вам жал.
Мне вдруг ясно, как солнце, представилось,
что как же это ни единый
до сих пор не посмел и не смеет, проходя мимо всей этой нелепости, взять просто-запросто все за хвост и стряхнуть к черту!