Неточные совпадения
— Нет,
не случалось, —
отвечал Раскольников. — Это что такое?
—
Не дать-то им это можно-с, —
отвечал унтер-офицер в раздумье. — Вот кабы они сказали, куда их предоставить, а то… Барышня, а барышня! — нагнулся он снова.
— Да черт их знает, замок чуть
не разломал, —
отвечал Кох. — А вы как меня изволите знать?
Раскольников
отвечал резко, отрывисто, весь бледный как платок и
не опуская черных воспаленных глаз своих перед взглядом Ильи Петровича.
—
Не правда ли? — вскричал Разумихин, видимо обрадовавшись, что ему
ответили, — но ведь и
не умна, а?
— То-то и есть, что никто
не видал, —
отвечал Разумихин с досадой, — то-то и скверно; даже Кох с Пестряковым их
не заметили, когда наверх проходили, хотя их свидетельство и
не очень много бы теперь значило. «Видели, говорят, что квартира отпертая, что в ней, должно быть, работали, но, проходя, внимания
не обратили и
не помним точно, были ли там в ту минуту работники, или нет».
Зосимов медленно шевельнулся и, может быть, и
ответил бы, если бы Разумихин, к которому вовсе
не относились,
не предупредил его тотчас же...
— А что
отвечал в Москве вот лектор-то ваш на вопрос, зачем он билеты подделывал: «Все богатеют разными способами, так и мне поскорей захотелось разбогатеть». Точных слов
не помню, но смысл, что на даровщинку, поскорей, без труда! На всем готовом привыкли жить, на чужих помочах ходить, жеваное есть. Ну, а пробил час великий, тут всяк и объявился, чем смотрит…
— Это я знаю, что вы были, —
отвечал он, — слышал-с. Носок отыскивали… А знаете, Разумихин от вас без ума, говорит, что вы с ним к Лавизе Ивановне ходили, вот про которую вы старались тогда, поручику-то Пороху мигали, а он все
не понимал, помните? Уж как бы, кажется,
не понять — дело ясное… а?
— То-то и есть, что они все так делают, —
отвечал Заметов, — убьет-то хитро, жизнь отваживает, а потом тотчас в кабаке и попался. На трате-то их и ловят.
Не все же такие, как вы, хитрецы. Вы бы в кабак
не пошли, разумеется?
— Вр-р-решь! — нетерпеливо вскрикнул Разумихин, — почему ты знаешь? Ты
не можешь
отвечать за себя! Да и ничего ты в этом
не понимаешь… Я тысячу раз точно так же с людьми расплевывался и опять назад прибегал… Станет стыдно — и воротишься к человеку! Так помни же, дом Починкова, третий этаж…
— Умер, —
отвечал Раскольников. — Был доктор, был священник, все в порядке.
Не беспокойте очень бедную женщину, она и без того в чахотке. Ободрите ее, если чем можете… Ведь вы добрый человек, я знаю… — прибавил он с усмешкой, смотря ему прямо в глаза.
— Вечером, Родя, —
отвечала Пульхерия Александровна, — поезд ужасно опоздал. Но, Родя, я ни за что
не уйду теперь от тебя! Я ночую здесь подле…
— Он ничего и никогда сам об этой истории со мною
не говорил, — осторожно
отвечал Разумихин, — но я кой-что слышал от самой госпожи Зарницыной, которая тоже, в своем роде,
не из рассказчиц, и что слышал, то, пожалуй, несколько даже и странно…
— О будущем муже вашей дочери я и
не могу быть другого мнения, — твердо и с жаром
отвечал Разумихин, — и
не из одной пошлой вежливости это говорю, а потому… потому… ну хоть по тому одному, что Авдотья Романовна сама, добровольно, удостоила выбрать этого человека.
— Ах, Родя, ты
не поверишь, — подхватила она вдруг, спеша
ответить на его замечание, — как мы с Дунечкой вчера были… несчастны!
— Это правда, — как-то особенно заботливо
ответил на это Раскольников, — помню все, до малейшей даже подробности, а вот поди: зачем я то делал, да туда ходил, да то говорил? уж и
не могу хорошо объяснить.
— Нет,
не так, —
ответила Дуня.
—
Не будьте уверены, —
ответил он, скривив рот в улыбке. Последовало молчание. Что-то было напряженное во всем этом разговоре, и в молчании, и в примирении, и в прощении, и все это чувствовали.
— Нет, нет, это ужасный человек! Ужаснее я ничего и представить
не могу, — чуть
не с содроганием
ответила Дуня, нахмурила брови и задумалась.
— Брат, — твердо и тоже сухо
отвечала Дуня, — во всем этом есть ошибка с твоей стороны. Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том, что ты, кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву. Совсем это
не так. Я просто для себя выхожу, потому что мне самой тяжело; а затем, конечно, буду рада, если удастся быть полезною родным, но в моей решимости это
не самое главное побуждение…
— Н-нет, —
отвечала Дунечка, оживляясь, — я очень поняла, что это слишком наивно выражено и что он, может быть, только
не мастер писать… Это ты хорошо рассудил, брат. Я даже
не ожидала…
— Постараюсь непременно… непременно, —
отвечал Раскольников, привстав тоже и тоже запинаясь и
не договаривая… — Сделайте одолжение, садитесь, — сказал он вдруг, — мне надо с вами поговорить. Пожалуйста, — вы, может быть, торопитесь, — сделайте одолжение, подарите мне две минуты…
— А почти все закладчики теперь уж известны, так что вы только одни и
не изволили пожаловать, —
ответил Порфирий с чуть приметным оттенком насмешливости.
— Нет, нет,
не совсем потому, —
ответил Порфирий. — Все дело в том, что в ихней статье все люди как-то разделяются на «обыкновенных» и «необыкновенных». Обыкновенные должны жить в послушании и
не имеют права переступать закона, потому что они, видите ли, обыкновенные. А необыкновенные имеют право делать всякие преступления и всячески преступать закон, собственно потому, что они необыкновенные. Так у вас, кажется, если только
не ошибаюсь?
— Если б я и перешагнул, то уж, конечно бы, вам
не сказал, — с вызывающим, надменным презрением
ответил Раскольников.
— Позвольте вам заметить, —
отвечал он сухо, — что Магометом иль Наполеоном я себя
не считаю… ни кем бы то ни было из подобных лиц, следственно, и
не могу,
не быв ими, дать вам удовлетворительного объяснения о том, как бы я поступил.
— В восьмом, —
отвечал Раскольников, неприятно почувствовав в ту же секунду, что мог бы этого и
не говорить.
Нет,
не видал… — медленно и как бы роясь в воспоминаниях
отвечал Раскольников, в тот же миг напрягаясь всем существом своим и замирая от муки поскорей бы отгадать, в чем именно ловушка, и
не просмотреть бы чего?
—
Не верь! —
отвечал Раскольников с холодною и небрежною усмешкой, — ты, по своему обычаю,
не замечал ничего, а я взвешивал каждое слово.
— Да на это-то он и рассчитывал, что я
не успею сообразить и именно поспешу
отвечать правдоподобнее, да и забуду, что за два дня работников быть
не могло.
— А ведь я так и знал, что вы
не спите, а только вид показываете, — странно
ответил незнакомый, спокойно рассмеявшись. — Аркадий Иванович Свидригайлов, позвольте отрекомендоваться…
— Нет,
не весьма, — спокойно
отвечал Свидригайлов.
— Да ведь я ничьим мнением особенно
не интересуюсь, — сухо и как бы даже с оттенком высокомерия
ответил Свидригайлов, — а потому отчего же и
не побывать пошляком, когда это платье в нашем климате так удобно носить и… и особенно, если к тому и натуральную склонность имеешь, — прибавил он, опять засмеявшись.
— Никогда вы этого
не говорили! — резко и с азартом
ответил Раскольников.
— Я редко лгу, —
отвечал Свидригайлов задумчиво и как бы совсем
не заметив грубости вопроса.
— Разумеется, так! —
ответил Раскольников. «А что-то ты завтра скажешь?» — подумал он про себя. Странное дело, до сих пор еще ни разу
не приходило ему в голову: «что подумает Разумихин, когда узнает?» Подумав это, Раскольников пристально поглядел на него. Теперешним же отчетом Разумихина о посещении Порфирия он очень немного был заинтересован: так много убыло с тех пор и прибавилось!..
— Я-то молода и сильна,
не устану, а мамаше так очень тяжело было, —
ответила Дунечка.
— Я
не знаю этого, — сухо
ответила Дуня, — я слышала только какую-то очень странную историю, что этот Филипп был какой-то ипохондрик, какой-то домашний философ, люди говорили, «зачитался», и что удавился он более от насмешек, а
не от побой господина Свидригайлова. А он при мне хорошо обходился с людьми, и люди его даже любили, хотя и действительно тоже винили его в смерти Филиппа.
— Извините, сударь, — дрожа со злости,
ответил Лужин, — в письме моем я распространился о ваших качествах и поступках единственно в исполнении тем самым просьбы вашей сестрицы и мамаши описать им: как я вас нашел и какое вы на меня произвели впечатление? Что же касается до означенного в письме моем, то найдите хоть строчку несправедливую, то есть что вы
не истратили денег и что в семействе том, хотя бы и несчастном,
не находилось недостойных лиц?
— Я думаю, что у него очень хорошая мысль, —
ответил он. — О фирме, разумеется, мечтать заранее
не надо, но пять-шесть книг действительно можно издать с несомненным успехом. Я и сам знаю одно сочинение, которое непременно пойдет. А что касается до того, что он сумеет повести дело, так в этом нет и сомнения: дело смыслит… Впрочем, будет еще время вам сговориться…
— Раз навсегда: никогда ни о чем меня
не спрашивай. Нечего мне тебе
отвечать…
Не приходи ко мне. Может, я и приду сюда… Оставь меня, а их…
не оставь. Понимаешь меня?
— Хозяева очень хорошие, очень ласковые, —
отвечала Соня, все еще как бы
не опомнившись и
не сообразившись, — и вся мебель, и все… все хозяйское. И они очень добрые, и дети тоже ко мне часто ходят…
Соня долго молчала, как бы
не могла
отвечать. Слабенькая грудь ее вся колыхалась от волнения.
— Мне принесли, —
ответила она, будто нехотя и
не взглядывая на него.
— Нет,
не от меня! Но я знал, что он к вам пошел и зачем пошел, — резко
ответил Раскольников.
И вдруг Раскольникову ясно припомнилась вся сцена третьего дня под воротами; он сообразил, что, кроме дворников, там стояло тогда еще несколько человек, стояли и женщины. Он припомнил один голос, предлагавший вести его прямо в квартал. Лицо говорившего
не мог он вспомнить и даже теперь
не признавал, но ему памятно было, что он даже что-то
ответил ему тогда, обернулся к нему…
И много попрекал; а донес я ему обо всем и говорил, что с моих вчерашних слов ничего вы
не посмели мне
отвечать и что вы меня
не признали.
— Бог простит, —
ответил Раскольников, и как только произнес это, мещанин поклонился ему, но уже
не земно, а в пояс, медленно повернулся и вышел из комнаты. «Все о двух концах, теперь все о двух концах», — твердил Раскольников и более чем когда-нибудь бодро вышел из комнаты.
— К тому-с, что в вашем гражданском браке я
не хочу рогов носить и чужих детей разводить, вот к чему-с мне законный брак надобен, — чтобы что-нибудь
ответить, сказал Лужин. Он был чем-то особенно занят и задумчив.