Неточные совпадения
К тому же у него были какие-то удивительные и неотразимые приемы, с которыми я
не знал что делать.
— Ничего я и
не говорю про мать, — резко вступился я, —
знайте, мама,
что я смотрю на Лизу как на вторую вас; вы
сделали из нее такую же прелесть по доброте и характеру, какою, наверно, были вы сами, и есть теперь, до сих пор, и будете вечно…
— Мать рассказывает,
что не знала, брать ли с тебя деньги, которые ты давеча ей предложил за месячное твое содержание. Ввиду этакого гроба
не только
не брать, а, напротив, вычет с нас в твою пользу следует
сделать! Я здесь никогда
не был и… вообразить
не могу,
что здесь можно жить.
— Стебельков, — продолжал он, — слишком вверяется иногда своему практическому здравомыслию, а потому и спешит
сделать вывод сообразно с своей логикой, нередко весьма проницательной; между тем происшествие может иметь на деле гораздо более фантастический и неожиданный колорит, взяв во внимание действующих лиц. Так случилось и тут:
зная дело отчасти, он заключил,
что ребенок принадлежит Версилову; и однако, ребенок
не от Версилова.
— Нет,
не нахожу смешным, — повторил он ужасно серьезно, —
не можете же вы
не ощущать в себе крови своего отца?.. Правда, вы еще молоды, потому
что…
не знаю… кажется,
не достигшему совершенных лет нельзя драться, а от него еще нельзя принять вызов… по правилам… Но, если хотите, тут одно только может быть серьезное возражение: если вы
делаете вызов без ведома обиженного, за обиду которого вы вызываете, то тем самым выражаете как бы некоторое собственное неуважение ваше к нему,
не правда ли?
— Пожалуйста, без театральных жестов —
сделайте одолжение. Я
знаю,
что то,
что я
делаю, — подло,
что я — мот, игрок, может быть, вор… да, вор, потому
что я проигрываю деньги семейства, но я вовсе
не хочу надо мной судей.
Не хочу и
не допускаю. Я — сам себе суд. И к
чему двусмысленности? Если он мне хотел высказать, то и говори прямо, а
не пророчь сумбур туманный. Но, чтоб сказать это мне, надо право иметь, надо самому быть честным…
Когда я выговорил про даму,
что «она была прекрасна собою, как вы», то я тут схитрил: я
сделал вид,
что у меня вырвалось нечаянно, так
что как будто я и
не заметил; я очень
знал,
что такая «вырвавшаяся» похвала оценится выше женщиной,
чем какой угодно вылощенный комплимент. И как ни покраснела Анна Андреевна, а я
знал,
что ей это приятно. Да и даму эту я выдумал: никакой я
не знал в Москве; я только чтоб похвалить Анну Андреевну и
сделать ей удовольствие.
— Я это
знаю от нее же, мой друг. Да, она — премилая и умная. Mais brisons-là, mon cher. Мне сегодня как-то до странности гадко — хандра,
что ли? Приписываю геморрою.
Что дома? Ничего? Ты там, разумеется, примирился и были объятия? Cela va sanà dire. [Это само собой разумеется (франц.).] Грустно как-то к ним иногда бывает возвращаться, даже после самой скверной прогулки. Право, иной раз лишний крюк по дождю
сделаю, чтоб только подольше
не возвращаться в эти недра… И скучища же, скучища, о Боже!
— Вы думаете? — остановился он передо мной, — нет, вы еще
не знаете моей природы! Или… или я тут, сам
не знаю чего-нибудь: потому
что тут, должно быть,
не одна природа. Я вас искренно люблю, Аркадий Макарович, и, кроме того, я глубоко виноват перед вами за все эти два месяца, а потому я хочу, чтобы вы, как брат Лизы, все это
узнали: я ездил к Анне Андреевне с тем, чтоб
сделать ей предложение, а
не отказываться.
Я нарочно заметил об «акциях», но, уж разумеется,
не для того, чтоб рассказать ему вчерашний секрет князя. Мне только захотелось
сделать намек и посмотреть по лицу, по глазам,
знает ли он что-нибудь про акции? Я достиг цели: по неуловимому и мгновенному движению в лице его я догадался,
что ему, может быть, и тут кое-что известно. Я
не ответил на его вопрос: «какие акции», а промолчал; а он, любопытно это, так и
не продолжал об этом.
Повторяю, я вполне отчетливо сознавал тогда то,
что обдумывал и
что хотел
сделать, и так припоминаю и теперь, но для
чего я хотел это
сделать —
не знаю, совсем
не знаю.
И она поцеловала ее,
не знаю за
что, но именно так надо было
сделать; так
что я чуть
не бросился сам целовать Татьяну Павловну. Именно
не давить надо было Лизу укором, а встретить радостью и поздравлением новое прекрасное чувство, которое несомненно должно было в ней зародиться. Но, вместо всех этих чувств, я вдруг встал и начал, твердо отчеканивая слова...
Доказательств у них
не было ни малейших, и молодой человек про это
знал отлично, да и сами они от него
не таились; но вся ловкость приема и вся хитрость расчета состояла в этом случае лишь в том соображении,
что уведомленный муж и без всяких доказательств поступит точно так же и
сделает те же самые шаги, как если б получил самые математические доказательства.
Для
чего так
сделал —
не знаю, но если б даже мама подглядела,
что я выхожу, и заговорила со мной, то я бы ответил ей какой-нибудь злостью.
— Вот
что, Аркадий: если бы мне осмелился такой, как Бьоринг, наговорить ругательств и ударить при даме, которую я обожаю, то я б и
не знаю что сделал! А ты стерпел, и я гнушаюсь тобой: ты — тряпка!
Пусть бы я и ничего
не сделал в Европе, пусть я ехал только скитаться (да я и
знал,
что еду только скитаться), но довольно и того,
что я ехал с моею мыслью и с моим сознанием.
— Нет-с,
не Ламберту, — улыбнулся он давешней длинной улыбкой, в которой, впрочем, видна была уже твердость взамен утреннего недоумения, — полагаю,
что сами изволите
знать кому, а только напрасно
делаете вид,
что не знаете, единственно для красы-с, а потому и сердитесь. Покойной ночи-с!
— Я
знаю,
что вы можете мне
сделать множество неприятностей, — проговорила она, как бы отмахиваясь от его слов, — но я пришла
не столько затем, чтобы уговорить вас меня
не преследовать, сколько, чтоб вас самого видеть. Я даже очень желала вас встретить уже давно, сама… Но я встретила вас такого же, как и прежде, — вдруг прибавила она, как бы увлеченная особенною и решительною мыслью и даже каким-то странным и внезапным чувством.
Это все было так неожиданно,
что я был, естественно, ошеломлен. Я стоял и смотрел на нее,
не зная еще,
что сделаю.
Неточные совпадения
Еще предвижу затрудненья: // Родной земли спасая честь, // Я должен буду, без сомненья, // Письмо Татьяны перевесть. // Она по-русски плохо
знала, // Журналов наших
не читала, // И выражалася с трудом // На языке своем родном, // Итак, писала по-французски… //
Что делать! повторяю вновь: // Доныне дамская любовь //
Не изъяснялася по-русски, // Доныне гордый наш язык // К почтовой прозе
не привык.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я
не знаю, говорит,
что мне
делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего
не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Решено было еще
сделать несколько расспросов тем, у которых были куплены души, чтобы, по крайней мере,
узнать,
что за покупки, и
что именно нужно разуметь под этими мертвыми душами, и
не объяснил ли он кому, хоть, может быть, невзначай, хоть вскользь как-нибудь настоящих своих намерений, и
не сказал ли он кому-нибудь о том, кто он такой.
— Нет, вы
не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать.
Знаете ли
что, господа! Покамест
что, а мы вот как
сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы,
знаете ли, так закусим! да при этой оказии и в вистишку.
Как они
делают, бог их ведает: кажется, и
не очень мудреные вещи говорят, а девица то и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог
знает что расскажет: или поведет речь о том,
что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман
не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою; если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется,
чем та, которая его слушает.