Неточные совпадения
Климу казалось,
что Борис никогда ни о
чем не думает, заранее
зная, как и
что надобно
делать. Только однажды, раздосадованный вялостью товарищей, он возмечтал...
— Павля все
знает, даже больше,
чем папа. Бывает, если папа уехал в Москву, Павля с мамой поют тихонькие песни и плачут обе две, и Павля целует мамины руки. Мама очень много плачет, когда выпьет мадеры, больная потому
что и злая тоже. Она говорит: «Бог
сделал меня злой». И ей
не нравится,
что папа знаком с другими дамами и с твоей мамой; она
не любит никаких дам, только Павлю, которая ведь
не дама, а солдатова жена.
Когда приехали на каникулы Борис Варавка и Туробоев, Клим прежде всех заметил,
что Борис, должно быть,
сделал что-то очень дурное и боится, как бы об этом
не узнали.
— Учиться — скучно, — говорила она. — И зачем
знать то,
чего я сама
не могу
сделать или
чего никогда
не увижу?
— Сам народ никогда
не делает революции, его толкают вожди. На время подчиняясь им, он вскоре начинает сопротивляться идеям, навязанным ему извне. Народ
знает и чувствует,
что единственным законом для него является эволюция. Вожди всячески пытаются нарушить этот закон. Вот
чему учит история…
— Ты
знаешь, — в посте я принуждена была съездить в Саратов, по делу дяди Якова; очень тяжелая поездка! Я там никого
не знаю и попала в плен местным… радикалам, они много напортили мне. Мне ничего
не удалось
сделать, даже свидания
не дали с Яковом Акимовичем. Сознаюсь,
что я
не очень настаивала на этом.
Что могла бы я сказать ему?
—
Не все, — ответил Иноков почему-то виноватым тоном. — Мне Пуаре рассказал, он очень много
знает необыкновенных историй и любит рассказывать.
Не решил я —
чем кончить? Закопал он ребенка в снег и ушел куда-то, пропал без вести или — возмущенный бесплодностью любви —
сделал что-нибудь злое? Как думаете?
В ней
не осталось почти ничего,
что напоминало бы девушку, какой она была два года тому назад, — девушку, которая так бережно и гордо несла по земле свою красоту. Красота стала пышнее, ослепительней, движения Алины приобрели ленивую грацию, и было сразу понятно — эта женщина
знает: все,
что бы она ни
сделала, — будет красиво. В сиреневом шелке подкладки рукавов блестела кожа ее холеных рук и, несмотря на лень ее движений, чувствовалась в них размашистая дерзость. Карие глаза улыбались тоже дерзко.
— А Любаша еще
не пришла, — рассказывала она. — Там ведь после того, как вы себя почувствовали плохо, ад кромешный был. Этот баритон — о, какой удивительный голос! — он оказался веселым человеком, и втроем с Гогиным, с Алиной они бог
знает что делали! Еще? — спросила она, когда Клим, выпив, протянул ей чашку, — но чашка соскользнула с блюдца и, упав на пол, раскололась на мелкие куски.
— Во сне сколько ни ешь — сыт
не будешь, а ты — во сне онучи жуешь. Какие мы хозяева на земле? Мой сын, студент второго курса, в хозяйстве понимает больше нас. Теперь, брат, живут по жидовской науке политической экономии, ее даже девчонки учат. Продавай все и — едем! Там деньги
сделать можно, а здесь — жиды, Варавки, черт
знает что… Продавай…
У него незаметно сложилось странное впечатление: в России бесчисленно много лишних людей, которые
не знают,
что им
делать, а может быть,
не хотят ничего
делать. Они сидят и лежат на пароходных пристанях, на станциях железных дорог, сидят на берегах рек и над морем, как за столом, и все они чего-то ждут. А тех людей, разнообразным трудом которых он восхищался на Всероссийской выставке, тех
не было видно.
Самгин чувствовал,
что этот человек
не знает,
что ему
делать с ним, и нельзя было представить,
что он
сделает в следующую минуту.
— Нет,
не знаю, — ответил Самгин, чувствуя,
что на висках его выступил пот, а глаза сохнут. — Я даже
не знал,
что, собственно, она
делает? В технике? Пропагандистка? Она вела себя со мной очень конспиративно. Мы редко беседовали о политике. Но она хорошо
знала быт, а я весьма ценил это. Мне нужно для книги.
— Ну, — сказал он,
не понижая голоса, — о ней все собаки лают, курицы кудакают, даже свиньи хрюкать начали. Скучно, батя!
Делать нечего. В карты играть — надоело, давайте
сделаем революцию,
что ли? Я эту публику понимаю. Идут в революцию, как неверующие церковь посещают или участвуют в крестных ходах. Вы
знаете — рассказ напечатал я, —
не читали?
— Я —
знаю, ты меня презираешь. За
что? За то,
что я недоучка? Врешь, я
знаю самое настоящее — пакости мелких чертей, подлинную, неодолимую жизнь. И черт вас всех возьми со всеми вашими революциями, со всем этим маскарадом самомнения, ничего вы
не знаете,
не можете,
не сделаете — вы, такие вот сухари с миндалем!..
«Короче, потому
что быстро хожу», — сообразил он. Думалось о том,
что в городе живет свыше миллиона людей, из них — шестьсот тысяч мужчин, расположено несколько полков солдат, а рабочих, кажется, менее ста тысяч, вооружено из них, говорят,
не больше пятисот. И эти пять сотен держат весь город в страхе. Горестно думалось о том,
что Клим Самгин, человек, которому ничего
не нужно, который никому
не сделал зла, быстро идет по улице и
знает,
что его могут убить. В любую минуту. Безнаказанно…
Самгину хотелось поговорить с Калитиным и вообще ближе познакомиться с этими людьми,
узнать — в какой мере они понимают то,
что делают. Он чувствовал,
что студенты почему-то относятся к нему недоброжелательно, даже, кажется, иронически, а все остальные люди той части отряда, которая пользовалась кухней и заботами Анфимьевны, как будто
не замечают его. Теперь Клим понял,
что, если б его
не смущало отношение студентов, он давно бы стоял ближе к рабочим.
Я
не знаю,
что с ними
делать.
— Я думаю, это — очень по-русски, — зубасто улыбнулся Крэйтон. — Мы, британцы, хорошо
знаем, где живем и
чего хотим. Это отличает нас от всех европейцев. Вот почему у нас возможен Кромвель, но
не было и никогда
не будет Наполеона, вашего царя Петра и вообще людей, которые берут нацию за горло и заставляют ее
делать шумные глупости.
— Да, как будто нахальнее стал, — согласилась она, разглаживая на столе документы, вынутые из пакета. Помолчав, она сказала: — Жалуется,
что никто у нас ничего
не знает и хороших «Путеводителей» нет. Вот
что, Клим Иванович, он все-таки едет на Урал, и ему нужен русский компаньон, — я, конечно, указала на тебя. Почему? — спросишь ты. А — мне очень хочется
знать,
что он будет
делать там. Говорит,
что поездка займет недели три, оплачивает дорогу, содержание и — сто рублей в неделю.
Что ты скажешь?
«Свободным-то гражданином, друг мой, человека
не конституции,
не революции
делают, а самопознание. Ты вот возьми Шопенгауэра, почитай прилежно, а после него — Секста Эмпирика о «Пирроновых положениях». По-русски, кажется, нет этой книги, я по-английски читала, французское издание есть. Выше пессимизма и скепсиса человеческая мысль
не взлетала, и,
не зная этих двух ее полетов, ни о
чем не догадаешься, поверь!»
—
Не верю, — крикнул Бердников. — Зачем же вы при ней, ну?
Не знаете, скрывает она от вас эту сделку?
Узнайте! Вы —
не маленький. Я вам карьеру
сделаю.
Не дурачьтесь. К черту Пилатову чистоплотность! Вы же видите: жизнь идет от плохого к худшему.
Что вы можете
сделать против этого, вы?
— Это — плохо, я
знаю. Плохо, когда человек во
что бы то ни стало хочет нравиться сам себе, потому
что встревожен вопросом:
не дурак ли он? И догадывается,
что ведь если
не дурак, тогда эта игра с самим собой, для себя самого, может
сделать человека еще хуже,
чем он есть. Понимаете, какая штука?
«
Узнает?» — соображал Самгин,
не желая, чтоб Диомидов
узнал его, затем подумал,
что этот человек, наверное, сознательно
делает себя похожим на икону Василия Блаженного.
— Да, — сказала актриса, тяжело вздохнув. — Кто-то где-то что-то
делает, и вдруг — начинают воевать! Ужасно. И,
знаете, как будто уже
не осталось ничего, о
чем можно
не спорить. Все везде обо всем спорят и — до ненависти друг к другу.
Главное,
не знаю:
что делать?
— Да я…
не знаю! — сказал Дронов, втискивая себя в кресло, и заговорил несколько спокойней, вдумчивее: — Может — я
не радуюсь, а боюсь.
Знаешь, человек я пьяный и вообще ни к черту
не годный, и все-таки —
не глуп. Это, брат, очень обидно —
не дурак, а никуда
не годен. Да. Так вот,
знаешь, вижу я всяких людей, одни
делают политику, другие — подлости, воров развелось до того много,
что придут немцы, а им грабить нечего! Немцев —
не жаль, им так и надо, им в наказание — Наполеонов счастье. А Россию — жалко.
Неточные совпадения
Еще предвижу затрудненья: // Родной земли спасая честь, // Я должен буду, без сомненья, // Письмо Татьяны перевесть. // Она по-русски плохо
знала, // Журналов наших
не читала, // И выражалася с трудом // На языке своем родном, // Итак, писала по-французски… //
Что делать! повторяю вновь: // Доныне дамская любовь //
Не изъяснялася по-русски, // Доныне гордый наш язык // К почтовой прозе
не привык.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я
не знаю, говорит,
что мне
делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего
не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Решено было еще
сделать несколько расспросов тем, у которых были куплены души, чтобы, по крайней мере,
узнать,
что за покупки, и
что именно нужно разуметь под этими мертвыми душами, и
не объяснил ли он кому, хоть, может быть, невзначай, хоть вскользь как-нибудь настоящих своих намерений, и
не сказал ли он кому-нибудь о том, кто он такой.
— Нет, вы
не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать.
Знаете ли
что, господа! Покамест
что, а мы вот как
сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы,
знаете ли, так закусим! да при этой оказии и в вистишку.
Как они
делают, бог их ведает: кажется, и
не очень мудреные вещи говорят, а девица то и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог
знает что расскажет: или поведет речь о том,
что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман
не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою; если же скажет что-нибудь смешное, то сам несравненно больше смеется,
чем та, которая его слушает.