Неточные совпадения
Как это так выходит, что
у человека умного высказанное им гораздо глупее того, что в нем остается?
Замечу, что мою мать я, вплоть до прошлого года, почти не знал вовсе; с детства меня отдали в
люди, для комфорта Версилова, об чем, впрочем, после; а потому я никак не могу представить себе,
какое у нее могло быть в то время лицо.
— Это — очень гордый
человек,
как вы сейчас сами сказали, а многие из очень гордых
людей любят верить в Бога, особенно несколько презирающие
людей.
У многих сильных
людей есть, кажется, натуральная какая-то потребность — найти кого-нибудь или что-нибудь, перед чем преклониться. Сильному
человеку иногда очень трудно переносить свою силу.
— Ну, хорошо, — сказал я, сунув письмо в карман. — Это дело пока теперь кончено. Крафт, послушайте. Марья Ивановна, которая, уверяю вас, многое мне открыла, сказала мне, что вы, и только один вы, могли бы передать истину о случившемся в Эмсе, полтора года назад,
у Версилова с Ахмаковыми. Я вас ждал,
как солнца, которое все
у меня осветит. Вы не знаете моего положения, Крафт. Умоляю вас сказать мне всю правду. Я именно хочу знать,
какой он
человек, а теперь — теперь больше, чем когда-нибудь это надо!
Уж одно слово, что он фатер, — я не об немцах одних говорю, — что
у него семейство, он живет
как и все, расходы
как и
у всех, обязанности
как и
у всех, — тут Ротшильдом не сделаешься, а станешь только умеренным
человеком. Я же слишком ясно понимаю, что, став Ротшильдом или даже только пожелав им стать, но не по-фатерски, а серьезно, — я уже тем самым разом выхожу из общества.
Между тем есть, может быть, и очень довольно
людей почтенных, умных и воздержных, но
у которых (
как ни бьются они) нет ни трех, ни пяти тысяч и которым, однако, ужасно бы хотелось иметь их.
Да и вообще до сих пор, во всю жизнь, во всех мечтах моих о том,
как я буду обращаться с
людьми, —
у меня всегда выходило очень умно; чуть же на деле — всегда очень глупо.
То есть не то что великолепию, но квартира эта была
как у самых «порядочных
людей»: высокие, большие, светлые комнаты (я видел две, остальные были притворены) и мебель — опять-таки хоть и не Бог знает
какой Versailles [Версаль (франц.).] или Renaissance, [Ренессанс (франц.).] но мягкая, комфортная, обильная, на самую широкую ногу; ковры, резное дерево и статуэтки.
Он приходил все по вечерам, сидел
у меня и болтал; тоже очень любил болтать и с хозяином; последнее меня бесило от такого
человека,
как он.
— Хохоча над тобой, сказал! — вдруг как-то неестественно злобно подхватила Татьяна Павловна,
как будто именно от меня и ждала этих слов. — Да деликатный
человек, а особенно женщина, из-за одной только душевной грязи твоей в омерзение придет.
У тебя пробор на голове, белье тонкое, платье
у француза сшито, а ведь все это — грязь! Тебя кто обшил, тебя кто кормит, тебе кто деньги, чтоб на рулетках играть, дает? Вспомни,
у кого ты брать не стыдишься?
— Так вот что — случай, а вы мне его разъясните,
как более опытный
человек: вдруг женщина говорит, прощаясь с вами, этак нечаянно, сама смотрит в сторону: «Я завтра в три часа буду там-то»… ну, положим,
у Татьяны Павловны, — сорвался я и полетел окончательно. Сердце
у меня стукнуло и остановилось; я даже говорить приостановился, не мог. Он ужасно слушал.
— Этого я уж не знаю… что, собственно, тут ему не понравится; но поверь, что Анна Андреевна и в этом смысле — в высшей степени порядочный
человек. А какова, однако, Анна-то Андреевна!
Как раз справилась перед тем
у меня вчера утром: «Люблю ли я или нет госпожу вдову Ахмакову?» Помнишь, я тебе с удивлением вчера передавал: нельзя же бы ей выйти за отца, если б я женился на дочери? Понимаешь теперь?
Я прямо, но очень хладнокровно спросил его, для чего ему это нужно? И вот до сих пор не могу понять,
каким образом до такой степени может доходить наивность иного
человека, по-видимому не глупого и «делового»,
как определил его Васин? Он совершенно прямо объяснил мне, что
у Дергачева, по подозрениям его, «наверно что-нибудь из запрещенного, из запрещенного строго, а потому, исследовав, я бы мог составить тем для себя некоторую выгоду». И он, улыбаясь, подмигнул мне левым глазом.
О, никогда эти
люди, эти лица, эти круперы, эти игорные крики, вся эта подлая зала
у Зерщикова, никогда не казалось мне все это так омерзительно, так мрачно, так грубо и грустно,
как в этот раз!
У всякого
человека, кто бы он ни был, наверно, сохраняется какое-нибудь воспоминание о чем-нибудь таком, с ним случившемся, на что он смотрит или наклонен смотреть,
как на нечто фантастическое, необычайное, выходящее из ряда, почти чудесное, будет ли то — сон, встреча, гадание, предчувствие или что-нибудь в этом роде.
Но
у Макара Ивановича я, совсем не ожидая того, застал
людей — маму и доктора. Так
как я почему-то непременно представил себе, идя, что застану старика одного,
как и вчера, то и остановился на пороге в тупом недоумении. Но не успел я нахмуриться,
как тотчас же подошел и Версилов, а за ним вдруг и Лиза… Все, значит, собрались зачем-то
у Макара Ивановича и «
как раз когда не надо»!
— Да я только так посижу маненько, с людьми-то, — пробормотал Макар Иванович с просящим,
как у ребенка, лицом.
Сбежал он вниз к воде,
люди видели, сплеснул руками,
у самого того места, где паром пристает, да ужаснулся, что ли, перед водой — стал
как вкопанный.
Доказательств
у них не было ни малейших, и молодой
человек про это знал отлично, да и сами они от него не таились; но вся ловкость приема и вся хитрость расчета состояла в этом случае лишь в том соображении, что уведомленный муж и без всяких доказательств поступит точно так же и сделает те же самые шаги,
как если б получил самые математические доказательства.
— Оставим, — сказал Версилов, странно посмотрев на меня (именно так,
как смотрят на
человека непонимающего и неугадывающего), — кто знает, что
у них там есть, и кто может знать, что с ними будет? Я не про то: я слышал, ты завтра хотел бы выйти. Не зайдешь ли к князю Сергею Петровичу?
Я прямо пришел в тюрьму князя. Я уже три дня
как имел от Татьяны Павловны письмецо к смотрителю, и тот принял меня прекрасно. Не знаю, хороший ли он
человек, и это, я думаю, лишнее; но свидание мое с князем он допустил и устроил в своей комнате, любезно уступив ее нам. Комната была
как комната — обыкновенная комната на казенной квартире
у чиновника известной руки, — это тоже, я думаю, лишнее описывать. Таким образом, с князем мы остались одни.
Мы вышли из лавки, и Ламберт меня поддерживал, слегка обнявши рукой. Вдруг я посмотрел на него и увидел почти то же самое выражение его пристального, разглядывающего, страшно внимательного и в высшей степени трезвого взгляда,
как и тогда, в то утро, когда я замерзал и когда он вел меня, точно так же обняв рукой, к извозчику и вслушивался, и ушами и глазами, в мой бессвязный лепет.
У пьянеющих
людей, но еще не опьяневших совсем, бывают вдруг мгновения самого полного отрезвления.
— Друг мой, — вырвалось
у него, между прочим, — я вдруг сознал, что мое служение идее вовсе не освобождает меня,
как нравственно-разумное существо, от обязанности сделать в продолжение моей жизни хоть одного
человека счастливым практически.
И вот эта-то бабья хвастливая болтовня и была потом причиною ужасных несчастий, потому что эта подробность про Татьяну Павловну и ее квартиру тотчас же засела в уме его,
как у мошенника и практического
человека на малые дела; в высших и важных делах он ничтожен и ничего не смыслит, но на эти мелочи
у него все-таки есть чутье.
Он хотел броситься обнимать меня; слезы текли по его лицу; не могу выразить,
как сжалось
у меня сердце: бедный старик был похож на жалкого, слабого, испуганного ребенка, которого выкрали из родного гнезда какие-то цыгане и увели к чужим
людям. Но обняться нам не дали: отворилась дверь, и вошла Анна Андреевна, но не с хозяином, а с братом своим, камер-юнкером. Эта новость ошеломила меня; я встал и направился к двери.
Неточные совпадения
А уж Тряпичкину, точно, если кто попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые
люди; это с их стороны хорошая черта, что они мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько
у меня денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот…
Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка ты мне теперь! Посмотрим, кто кого!
Анна Андреевна. Ну, скажите, пожалуйста: ну, не совестно ли вам? Я на вас одних полагалась,
как на порядочного
человека: все вдруг выбежали, и вы туда ж за ними! и я вот ни от кого до сих пор толку не доберусь. Не стыдно ли вам? Я
у вас крестила вашего Ванечку и Лизаньку, а вы вот
как со мною поступили!
Городничий. А уж я так буду рад! А уж
как жена обрадуется!
У меня уже такой нрав: гостеприимство с самого детства, особливо если гость просвещенный
человек. Не подумайте, чтобы я говорил это из лести; нет, не имею этого порока, от полноты души выражаюсь.
С утра встречались странникам // Все больше
люди малые: // Свой брат крестьянин-лапотник, // Мастеровые, нищие, // Солдаты, ямщики. //
У нищих,
у солдатиков // Не спрашивали странники, //
Как им — легко ли, трудно ли // Живется на Руси? // Солдаты шилом бреются, // Солдаты дымом греются — //
Какое счастье тут?..
— Смотри, не хвастай силою, — // Сказал мужик с одышкою, // Расслабленный, худой // (Нос вострый,
как у мертвого, //
Как грабли руки тощие, //
Как спицы ноги длинные, // Не
человек — комар).