Неточные совпадения
Он сам, этот мрачный и закрытый человек, с тем милым простодушием, которое он черт знает откуда брал (точно из кармана), когда
видел, что это необходимо, — он сам говорил мне, что тогда он
был весьма «глупым молодым щенком» и не то что сентиментальным, а так, только что прочел «Антона Горемыку» и «Полиньку Сакс» — две литературные вещи, имевшие необъятное цивилизующее влияние на тогдашнее подрастающее поколение наше.
Версилов, отец мой, которого я
видел всего только раз в моей жизни, на миг, когда мне
было всего десять лет (и который в один этот миг успел поразить меня), Версилов, в ответ на мое письмо, не ему, впрочем, посланное, сам вызвал меня в Петербург собственноручным письмом, обещая частное место.
О вероятном прибытии дочери мой князь еще не знал ничего и предполагал ее возвращение из Москвы разве через неделю. Я же узнал накануне совершенно случайно: проговорилась при мне моей матери Татьяна Павловна, получившая от генеральши письмо. Они хоть и шептались и говорили отдаленными выражениями, но я догадался. Разумеется, не подслушивал: просто не мог не слушать, когда
увидел, что вдруг, при известии о приезде этой женщины, так взволновалась мать. Версилова дома не
было.
— Александра Петровна Синицкая, — ты, кажется, ее должен
был здесь встретить недели три тому, — представь, она третьего дня вдруг мне, на мое веселое замечание, что если я теперь женюсь, то по крайней мере могу
быть спокоен, что не
будет детей, — вдруг она мне и даже с этакою злостью: «Напротив, у вас-то и
будут, у таких-то, как вы, и бывают непременно, с первого даже года пойдут,
увидите».
Видя, в чем дело, я встал и резко заявил, что не могу теперь принять деньги, что мне сообщили о жалованье, очевидно, ошибочно или обманом, чтоб я не отказался от места, и что я слишком теперь понимаю, что мне не за что получать, потому что никакой службы не
было.
Вошли две дамы, обе девицы, одна — падчерица одного двоюродного брата покойной жены князя, или что-то в этом роде, воспитанница его, которой он уже выделил приданое и которая (замечу для будущего) и сама
была с деньгами; вторая — Анна Андреевна Версилова, дочь Версилова, старше меня тремя годами, жившая с своим братом у Фанариотовой и которую я
видел до этого времени всего только раз в моей жизни, мельком на улице, хотя с братом ее, тоже мельком, уже имел в Москве стычку (очень может
быть, и упомяну об этой стычке впоследствии, если место
будет, потому что в сущности не стоит).
И вот, против всех ожиданий, Версилова, пожав князю руку и обменявшись с ним какими-то веселыми светскими словечками, необыкновенно любопытно посмотрела на меня и,
видя, что я на нее тоже смотрю, вдруг мне с улыбкою поклонилась. Правда, она только что вошла и поклонилась как вошедшая, но улыбка
была до того добрая, что, видимо,
была преднамеренная. И, помню, я испытал необыкновенно приятное ощущение.
Зверева (ему тоже
было лет девятнадцать) я застал на дворе дома его тетки, у которой он временно проживал. Он только что пообедал и ходил по двору на ходулях; тотчас же сообщил мне, что Крафт приехал еще вчера и остановился на прежней квартире, тут же на Петербургской, и что он сам желает как можно скорее меня
видеть, чтобы немедленно сообщить нечто нужное.
Так как
видеть Крафта в настоящих обстоятельствах для меня
было капитально важно, то я и попросил Ефима тотчас же свести меня к нему на квартиру, которая, оказалось,
была в двух шагах, где-то в переулке. Но Зверев объявил, что час тому уж его встретил и что он прошел к Дергачеву.
Что же касается до мужчин, то все
были на ногах, а сидели только, кроме меня, Крафт и Васин; их указал мне тотчас же Ефим, потому что я и Крафта
видел теперь в первый раз в жизни.
Это,
видите ли, — вдруг обратился он ко мне одному (и признаюсь, если он имел намерение обэкзаменовать во мне новичка или заставить меня говорить, то прием
был очень ловкий с его стороны; я тотчас это почувствовал и приготовился), — это,
видите ли, вот господин Крафт, довольно уже нам всем известный и характером и солидностью убеждений.
Впрочем, у него,
видите ли, умер ребенок, то
есть, в сущности, две девочки, обе одна за другой, в скарлатине…
Да зачем я непременно должен любить моего ближнего или ваше там будущее человечество, которое я никогда не
увижу, которое обо мне знать не
будет и которое в свою очередь истлеет без всякого следа и воспоминания (время тут ничего не значит), когда Земля обратится в свою очередь в ледяной камень и
будет летать в безвоздушном пространстве с бесконечным множеством таких же ледяных камней, то
есть бессмысленнее чего нельзя себе и представить!
Один чрезвычайно умный человек говорил, между прочим, что нет ничего труднее, как ответить на вопрос: «Зачем непременно надо
быть благородным?»
Видите ли-с,
есть три рода подлецов на свете: подлецы наивные, то
есть убежденные, что их подлость
есть высочайшее благородство, подлецы стыдящиеся, то
есть стыдящиеся собственной подлости, но при непременном намерении все-таки ее докончить, и, наконец, просто подлецы, чистокровные подлецы.
Таким образом, Катерина Николавна должна
была почувствовать особенную ненависть к Версилову, когда
увидела потом, что он так открыто ищет уже руки ее падчерицы.
Я немного удивился, воротился и опять сел. Крафт сел напротив. Мы обменялись какими-то улыбками, все это я как теперь
вижу. Очень помню, что мне
было как-то удивительно на него.
И к чему я влюбился в него, раз навсегда, в ту маленькую минутку, как
увидел его когда-то,
бывши ребенком?
Этот огромный барыш взят
был без риску: я по глазам
видел, что покупщик не отступится.
Я, может
быть, и
буду делать добро людям, но часто не
вижу ни малейшей причины им делать добро.
Идея Бисмарка стала вмиг гениальною, а сам Бисмарк — гением; но именно подозрительна эта быстрота: я жду Бисмарка через десять лет, и
увидим тогда, что останется от его идеи, а может
быть, и от самого господина канцлера.
Это правда, он готов
был носить белье по два дня, что даже огорчало мать; это у них считалось за жертву, и вся эта группа преданных женщин прямо
видела в этом подвиг.
— Оставим мое честное лицо, — продолжал я рвать, — я знаю, что вы часто
видите насквозь, хотя в других случаях не дальше куриного носа, — и удивлялся вашей способности проницать. Ну да, у меня
есть «своя идея». То, что вы так выразились, конечно случайность, но я не боюсь признаться: у меня
есть «идея». Не боюсь и не стыжусь.
Татьяна Павловна! Моя мысль — что он хочет… стать Ротшильдом, или вроде того, и удалиться в свое величие. Разумеется, он нам с вами назначит великодушно пенсион — мне-то, может
быть, и не назначит, — но, во всяком случае, только мы его и
видели. Он у нас как месяц молодой — чуть покажется, тут и закатится.
— Мама, а не помните ли вы, как вы
были в деревне, где я рос, кажется, до шести — или семилетнего моего возраста, и, главное,
были ли вы в этой деревне в самом деле когда-нибудь, или мне только как во сне мерещится, что я вас в первый раз там
увидел? Я вас давно уже хотел об этом спросить, да откладывал; теперь время пришло.
Вы удивительно успели постареть и подурнеть в эти девять лет, уж простите эту откровенность; впрочем, вам и тогда
было уже лет тридцать семь, но я на вас даже загляделся: какие у вас
были удивительные волосы, почти совсем черные, с глянцевитым блеском, без малейшей сединки; усы и бакены ювелирской отделки — иначе не умею выразиться; лицо матово-бледное, не такое болезненно бледное, как теперь, а вот как теперь у дочери вашей, Анны Андреевны, которую я имел честь давеча
видеть; горящие и темные глаза и сверкающие зубы, особенно когда вы смеялись.
Всю ночь я
был в бреду, а на другой день, в десять часов, уже стоял у кабинета, но кабинет
был притворен: у вас сидели люди, и вы с ними занимались делами; потом вдруг укатили на весь день до глубокой ночи — так я вас и не
увидел!
— Напротив, мой друг, напротив, и если хочешь, то очень рад, что
вижу тебя в таком замысловатом расположении духа; клянусь, что я именно теперь в настроении в высшей степени покаянном, и именно теперь, в эту минуту, в тысячный раз может
быть, бессильно жалею обо всем, двадцать лет тому назад происшедшем.
К тому же,
видит Бог, что все это произошло в высшей степени нечаянно… ну а потом, сколько
было в силах моих, и гуманно; по крайней мере сколько я тогда представлял себе подвиг гуманности.
— То
есть,
видишь ли, это как разуметь…
— Это ты про Эмс. Слушай, Аркадий, ты внизу позволил себе эту же выходку, указывая на меня пальцем, при матери. Знай же, что именно тут ты наиболее промахнулся. Из истории с покойной Лидией Ахмаковой ты не знаешь ровно ничего. Не знаешь и того, насколько в этой истории сама твоя мать участвовала, да, несмотря на то что ее там со мною не
было; и если я когда
видел добрую женщину, то тогда, смотря на мать твою. Но довольно; это все пока еще тайна, а ты — ты говоришь неизвестно что и с чужого голоса.
— Женщины? А я эту женщину как раз
видел сегодня! Вы, может
быть, именно чтоб шпионить за ней, и хотите меня оставить у князя?
В этом плане, несмотря на страстную решимость немедленно приступить к выполнению, я уже чувствовал,
было чрезвычайно много нетвердого и неопределенного в самых важных пунктах; вот почему почти всю ночь я
был как в полусне, точно бредил,
видел ужасно много снов и почти ни разу не заснул как следует.
А в-третьих, и главное, если даже Версилов
был и прав, по каким-нибудь там своим убеждениям, не вызвав князя и решившись снести пощечину, то по крайней мере он
увидит, что
есть существо, до того сильно способное чувствовать его обиду, что принимает ее как за свою, и готовое положить за интересы его даже жизнь свою… несмотря на то что с ним расстается навеки…
— Подумай, спроси себя и
увидишь, что и ты
был причиною.
Влюбленная девушка
была в восторге и в предложении Версилова «
видела не одно только его самопожертвование», которое тоже, впрочем, ценила.
То
есть не припомню я вам всех его слов, только я тут прослезилась, потому
вижу, и у Оли вздрогнули от благодарности губки: «Если и принимаю, — отвечает она ему, — то потому, что доверяюсь честному и гуманному человеку, который бы мог
быть моим отцом»…
Потом помолчала,
вижу, так она глубоко дышит: «Знаете, — говорит вдруг мне, — маменька, кабы мы
были грубые, то мы бы от него, может, по гордости нашей, и не приняли, а что мы теперь приняли, то тем самым только деликатность нашу доказали ему, что во всем ему доверяем, как почтенному седому человеку, не правда ли?» Я сначала не так поняла да говорю: «Почему, Оля, от благородного и богатого человека благодеяния не принять, коли он сверх того доброй души человек?» Нахмурилась она на меня: «Нет, говорит, маменька, это не то, не благодеяние нужно, а „гуманность“ его, говорит, дорога.
— Д-да? — промямлил Версилов, мельком взглянув наконец на меня. — Возьмите же эту бумажку, она ведь к делу необходима, — протянул он крошечный кусочек Васину. Тот взял и,
видя, что я смотрю с любопытством, подал мне прочесть. Это
была записка, две неровные строчки, нацарапанные карандашом и, может
быть, в темноте...
Ну, прощайте, прощайте, постараюсь как можно дольше не приходить и знаю, что вам это
будет чрезвычайно приятно, что
вижу даже по вашим глазам, а обоим нам даже
будет выгодно…
Я
был совершенно побежден; я
видел несомненное прямодушие, которого в высшей степени не ожидал. Да и ничего подобного я не ожидал. Я что-то пробормотал в ответ и прямо протянул ему мои обе руки; он с радостью потряс их в своих руках. Затем отвел князя и минут с пять говорил с ним в его спальне.
То
есть не то что великолепию, но квартира эта
была как у самых «порядочных людей»: высокие, большие, светлые комнаты (я
видел две, остальные
были притворены) и мебель — опять-таки хоть и не Бог знает какой Versailles [Версаль (франц.).] или Renaissance, [Ренессанс (франц.).] но мягкая, комфортная, обильная, на самую широкую ногу; ковры, резное дерево и статуэтки.
Выйдя на улицу, я повернул налево и пошел куда попало. В голове у меня ничего не вязалось. Шел я тихо и, кажется, прошел очень много, шагов пятьсот, как вдруг почувствовал, что меня слегка ударили по плечу. Обернулся и
увидел Лизу: она догнала меня и слегка ударила зонтиком. Что-то ужасно веселое, а на капельку и лукавое,
было в ее сияющем взгляде.
— Возьми, Лиза. Как хорошо на тебя смотреть сегодня. Да знаешь ли, что ты прехорошенькая? Никогда еще я не видал твоих глаз… Только теперь в первый раз
увидел… Где ты их взяла сегодня, Лиза? Где купила? Что заплатила? Лиза, у меня не
было друга, да и смотрю я на эту идею как на вздор; но с тобой не вздор… Хочешь, станем друзьями? Ты понимаешь, что я хочу сказать?..
И во-первых, никто бы меня не узнал, кто
видел меня назад два месяца; по крайней мере снаружи, то
есть и узнал бы, но ничего бы не разобрал.
— Ну вот, распилить можно
было, — начал я хмуриться; мне ужасно стало досадно и стыдно перед Версиловым; но он слушал с видимым удовольствием. Я понимал, что и он рад
был хозяину, потому что тоже стыдился со мной, я
видел это; мне, помню,
было даже это как бы трогательно от него.
— Послушайте, Петр Ипполитович, ведь это — вздор, это
было не так… — Но в это время Версилов мне подмигнул незаметно, и в этом подмигивании я
увидел такое деликатное сострадание к хозяину, даже страдание за него, что мне это ужасно понравилось, и я рассмеялся.
— Милый ты мой, он меня целый час перед тобой веселил. Этот камень… это все, что
есть самого патриотически-непорядочного между подобными рассказами, но как его перебить? ведь ты
видел, он тает от удовольствия. Да и, кроме того, этот камень, кажется, и теперь стоит, если только не ошибаюсь, и вовсе не зарыт в яму…
— Ну вот
видишь, даже, может, и в карты не играет! Повторяю, рассказывая эту дребедень, он удовлетворяет своей любви к ближнему: ведь он и нас хотел осчастливить. Чувство патриотизма тоже удовлетворено; например, еще анекдот
есть у них, что Завьялову англичане миллион давали с тем только, чтоб он клейма не клал на свои изделия…
Но уж и досталось же ему от меня за это! Я стал страшным деспотом. Само собою, об этой сцене потом у нас и помину не
было. Напротив, мы встретились с ним на третий же день как ни в чем не бывало — мало того: я
был почти груб в этот второй вечер, а он тоже как будто сух. Случилось это опять у меня; я почему-то все еще не пошел к нему сам, несмотря на желание
увидеть мать.
Но
видел же он это франтовство, это фанфаронство, этого Матвея (я даже раз хотел довезти его на моих санях, но он не сел, и даже несколько раз это
было, что он не хотел садиться), ведь
видел же, что у меня деньги сыплются, — и ни слова, ни слова, даже не полюбопытствовал!