Неточные совпадения
Что же касается
до меня, — продолжал Б., — то
я был спокоен насчет себя самого.
Не знаю, каким образом все,
что было со
мною до этого возраста, не оставило во
мне никакого ясного впечатления, о котором бы
я могла теперь вспомнить.
Подоконники приходились так высоко от полу,
что я помню, как
мне нужно было подставлять стул, скамейку и потом уже кое-как добираться
до окна, на котором
я любила сидеть, когда никого не было дома.
Отец казался
мне всегда
до того жалким,
до того терпящим гонения,
до того задавленным,
до того страдальцем,
что для
меня было страшным, неестественным делом не любить его без памяти, не утешать его, не ласкаться к нему, не стараться об нем всеми силами.
Но
до сих пор не понимаю, почему именно могло войти
мне в голову,
что отец мой такой страдалец, такой несчастный человек в мире!
Тотчас являлся в воображении моем и дом с красными занавесами; тут же, неизвестно каким образом, являлся как действующее лицо и отец, который сам же
мне рассказывал эту сказку, и матушка, мешавшая нам обоим идти неизвестно куда, наконец, — или, лучше сказать, прежде всего —
я, с своими чудными мечтами, с своей фантастической головой, полной дикими, невозможными призраками, — все это
до того перемешалось в уме моем,
что вскоре составило самый безобразный хаос, и
я некоторое время потеряла всякий такт, всякое чутье настоящего, действительного и жила бог знает где.
По некоторым словам этого разговора, которые
я до сих пор упомнила, заключаю,
что он объяснял
мне, кто он такой, какой он великий артист, как его никто не понимает и
что он человек с большим талантом.
Помню,
что Карл Федорович иногда
до того воспламенялся,
что вскакивал с места, отбегал в противоположный угол комнаты и просил батюшку и
меня, которую называл «мадмуазель», неотступно, убедительно, со слезами на глазах, тут же на месте рассудить его с судьбой и с публикой.
Таким образом
я росла в нашем углу, и мало-помалу любовь моя, — нет, лучше
я скажу страсть, потому
что не знаю такого сильного слова, которое бы могло передать вполне мое неудержимое, мучительное для
меня самой чувство к отцу, — дошла даже
до какой-то болезненной раздражительности.
А между тем часто
мне было
до боли мучительно,
что я так упорно холодна с бедной матушкой; были минуты, когда
я надрывалась от тоски и жалости, глядя на нее.
Я помню все отчетливо,
до последнего мгновения; помню все,
что поразило тогда мое внимание.
Мы сошли с лестницы; полусонный дворник отворил нам ворота, подозрительно поглядывая на нас, и батюшка, словно боясь его вопроса, выбежал из ворот первый, так
что я едва догнала его. Мы прошли нашу улицу и вышли на набережную канала. За ночь на камнях мостовой выпал снег, и шел теперь мелкими хлопьями. Было холодно;
я дрогла
до костей и бежала за батюшкой, судорожно уцепившись за полы его фрака. Скрипка была у него под мышкой, и он поминутно останавливался, чтоб придержать под мышкой футляр.
Только тяжеле
мне становилось на сердце, и когда
я доходила воспоминанием
до той минуты, когда молилась возле мертвой матушки, то мороз вдруг пробегал по моим членам;
я дрожала, слегка вскрикивала, и потом так тяжело становилось дышать, так ныла вся грудь моя, так колотилось сердце,
что в испуге выбегала
я из угла.
До тех пор княжна обещала молиться за
меня, но приказала
меня вывесть, потому
что я, по ее словам, оставила в ней очень тягостное впечатление.
Таким образом кончив все,
что от нее требовали, даже сделав больше,
чем было нужно, чтоб доставить полное удовольствие бедной девочке, к которой ее посылали, она побежала от
меня довольная и веселая, и скоро по всем комнатам снова раздавался ее смех и крик,
до тех пор пока, утомленная, едва переводя дух, бросилась она на диван отдыхать и собираться с свежими силами.
Я не возражала, и мы в одно утро засели, вместе с Катей, за учебный стол. Случись же,
что в этот раз Катя, как нарочно, была чрезвычайно тупа и
до крайности рассеянна, так
что мадам Леотар не узнавала ее.
Я же, почти в один сеанс, знала уже всю французскую азбуку, как можно желая угодить мадам Леотар своим прилежанием. К концу урока мадам Леотар совсем рассердилась на Катю.
Уроки шли своим чередом, и если
меня ставили ей в пример за понятливость и тихость характера, то
я уже не имела чести оскорблять ее самолюбия, которое было чрезвычайно щекотливо,
до того,
что его мог оскорбить даже бульдог наш, сэр Джон Фальстаф.
Она стала раздражительна, взыскательна, краснела и сердилась очень часто и даже со
мной доходила
до маленьких жестокостей: то вдруг не захочет обедать возле
меня, близко сидеть от
меня, как будто чувствует ко
мне отвращение; то вдруг уходит к матери и сидит там по целым дням, может быть зная,
что я иссыхаю без нее с тоски; то вдруг начнет смотреть на
меня по целым часам, так
что я не знаю, куда деваться от убийственного смущения, краснею, бледнею, а между тем не смею выйти из комнаты.
— Давай! — сказала она
мне нетерпеливо и засмеявшись. Тут она нагнулась, взяла насильно мою ногу, поставила к себе на колено и завязала.
Я задыхалась;
я не знала,
что делать от какого-то сладостного испуга. Кончив завязывать башмак, она встала и оглядела
меня с ног
до головы.
Наутро все в доме узнали о моем приключении; даже княгиня сказала,
что со
мной поступили слишком строго.
Что же касается
до князя, то в этот день
я его видела, в первый раз в жизни, рассерженным. Он вошел наверх в десять часов утра в сильном волнении.
—
Я видела. А уж я-то как рада была,
что Фальстафка ушел! Господи, как
я трусила потом, как он ушел, чу…
до…вище этакое!
— Так… да
что я говорю! ведь
я тебя все любила! все любила! Уж потом и терпеть не могла; думаю, зацелую
я ее когда-нибудь или исщиплю всю
до смерти. Вот тебе, глупенькая ты этакая!
Наутро мы проснулись разом, поцеловались наскоро, потому
что к нам входили, и
я успела добежать
до своей кровати.
Весь день мы не знали,
что делать друг с другом от радости. Мы все прятались и бегали от всех, более всего опасаясь чужого глаза. Наконец
я начала ей свою историю. Катя потрясена была
до слез моим рассказом.
Мадам Леотар вздумала было за
меня заступиться, но княгиня уже решила нашу разлуку. Тотчас прислали за Катей и уж внизу объявили ей,
что она со
мной не увидится
до следующего воскресенья, то есть ровно неделю.
Это случилось так скоро,
что я ничего и не знала
до самого прощания с княжной.
То, заметив заботу мою, улыбалась нередко сквозь слезы и сама шутила над частыми слезами своими; то вдруг начнет рассказывать
мне,
что она очень довольна, очень счастлива,
что к ней все так добры,
что все те, которых она знала,
до сих пор так любили ее,
что ее очень мучит то,
что Петр Александрович вечно тоскует о ней, о ее душевном спокойствии, тогда как она, напротив, так счастлива, так счастлива!..
Но кончалось тем,
что, когда мы доберемся
до истины,
я тотчас догадывалась, изобличала уловку Александры Михайловны, и, взвесив все ее старания со
мной, нередко целые часы, пожертвованные таким образом для моей пользы,
я бросалась к ней на шею и крепко обнимала ее после каждого урока.
Я слушала из всех сил, воспламенялась вместе с другими, смеялась или была растрогана, и тут-то узнала
я в подробности все то,
что касалось
до моего отца и
до моего первого детства.
До сих пор
мне давали читать с большою осмотрительностию, так
что я без труда догадалась,
что мне многое запрещают и
что многое для
меня тайна.
Я начала чтение без разбора, с первой попавшейся
мне под руку книги, но судьба хранила
меня: то,
что я узнала и выжила
до сих пор, было так благородно, так строго,
что теперь
меня не могла уже соблазнить какая-нибудь лукавая, нечистая страница.
Во всех этих фантазиях слишком сильно отразилась
я сама,
до того,
что, наконец, могла смутиться и испугаться чужого взгляда, чей бы он ни был, который бы неосторожно заглянул в мою душу.
Ничто не развлекало
меня,
до того,
что даже к Александре Михайловне
я чувствовала какое-то холодное равнодушие, в котором сама себя обвиняла, потому
что не могла не сознаться в том.
Помню,
что я сама была поражена
до испуга внезапным волнением своим.
Он подал
мне письмо от князя и прибавил,
что княжна тоже хотела писать ко
мне,
до последней минуты уверяла,
что письмо будет непременно написано, но отпустила его с пустыми руками и с просьбою передать
мне,
что писать ей ко
мне решительно нечего,
что в письме ничего не напишешь,
что она испортила целых пять листов и потом изорвала всё в клочки,
что, наконец, нужно вновь подружиться, чтоб писать друг к другу.
Вот
что случилось:
я уже была за две комнаты
до ее кабинета, когда из боковых дверей вышел Петр Александрович и, не заметив
меня, пошел передо
мною. Он тоже шел к ней.
Я остановилась как вкопанная; он был последний человек, которого
я бы должна была встретить в такую минуту.
Я было хотела уйти, но любопытство внезапно приковало
меня к месту.
Мой жест говорил ясно,
что я про многое знаю из того,
что между ними
до сих пор было тайной, и
что я хорошо поняла слова его.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли
до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, //
Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви
до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и
я, // Уверен будучи душою, //
Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И
что потом с улыбкой злою // Не станут важно разбирать, // Остро иль нет
я мог соврать.
Друзья мои,
что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, //
Я перестану быть поэтом, // В
меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь
до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. // Не муки тайные злодейства //
Я грозно в нем изображу, // Но просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж
я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало,
я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня!
до того ли? //
Что нужды
мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна
я… // Да
что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
—
Я приехал вам объявить сообщенное
мне извещение,
что вы находитесь под судом
до времени окончания решения по вашему делу.