Неточные совпадения
— Для
чего ж ты не хочешь отдать скрипку? — спросил он его, — она тебе не нужна. Тебе дают три тысячи рублей, это цена настоящая, и ты делаешь неразумно, если думаешь,
что тебе дадут
больше. Граф тебя не станет обманывать.
Тут он взял скрипку и начал играть свои варияции на русские песни. Б. говорил,
что эти варияции — его первая и лучшая пьеса на скрипке и
что больше он никогда ничего не играл так хорошо и с таким вдохновением. Помещик, который и без того не мог равнодушно слышать музыку, плакал навзрыд. Когда игра кончилась, он встал со стула, вынул триста рублей, подал их моему отчиму и сказал...
Я тоже страстно любил свое искусство, хотя знал при самом начале моего пути,
что большего мне не дано,
что я буду, в собственном смысле, чернорабочий в искусстве; но зато я горжусь тем,
что не зарыл, как ленивый раб, того,
что мне дано было от природы, а, напротив, возрастил сторицею, и если хвалят мою отчетливость в игре, удивляются выработанности механизма, то всем этим я обязан беспрерывному, неусыпному труду, ясному сознанию сил своих, добровольному самоуничтожению и вечной вражде к заносчивости, к раннему самоудовлетворению и к лени как естественному следствию этого самоудовлетворения».
Он уже тогда имел
большие связи и немедленно стал просить и рекомендовать своего бедного товарища, взяв с него предварительное слово,
что он будет вести себя хорошо.
Наконец, в какой-то
большой праздник Б. доложили поутру,
что пришел его поздравить прежний товарищ его, Ефимов.
Правда, я могу как будто во сне припомнить что-то и раньше: всегда затепленную лампаду в темном углу, у старинного образа; потом как меня однажды сшибла на улице лошадь, отчего, как мне после рассказывали, я пролежала больная три месяца; еще как во время этой болезни, ночью, проснулась я подле матушки, с которою лежала вместе, как я вдруг испугалась моих болезненных сновидений, ночной тишины и скребшихся в углу мышей и дрожала от страха всю ночь, забиваясь под одеяло, но не смея будить матушку, из
чего и заключаю,
что ее я боялась
больше всякого страха.
Тогда я, испугавшись
больше прежнего, начала ему объяснять,
что когда умрет матушка, то мы уже не будем
больше жить на чердаке,
что он куда-то поведет меня,
что мы оба будем богаты и счастливы, и уверяла его, наконец,
что он сам мне обещал все это. Уверяя его, я была совершенно уверена,
что действительно отец мой говорил об этом прежде, по крайней мере мне это так казалось.
По некоторым словам этого разговора, которые я до сих пор упомнила, заключаю,
что он объяснял мне, кто он такой, какой он великий артист, как его никто не понимает и
что он человек с
большим талантом.
Тут он начал мне что-то много говорить тихим, торжественным голосом; но я не понимала его и только удержала в памяти уже известное мне выражение, —
что он артист,
что он с талантом, —
что потом он когда-нибудь будет играть на скрипке и
что, наконец, мы все будем богаты и добьемся какого-то
большого счастия.
— Его занимает самая глупая, самая ничтожнейшая, самая жалкая и самая смешная забота в мире, то есть: выше ли он С-ца, или С-ц выше его, —
больше ничего, потому
что он все-таки уверен,
что он первый музыкант во всем мире.
Батюшка вздрогнул, как будто испугавшись, вырвал из рук моих афишку, закричал и затопал ногами, схватил шляпу и вышел было из комнаты, но тотчас же воротился, вызвал меня в сени, поцеловал и с каким-то беспокойством, с каким-то затаенным страхом начал мне говорить,
что я умное,
что я доброе дитя,
что я, верно, не захочу огорчить его,
что он ждет от меня какой-то
большой услуги, но
чего именно, он не сказал.
Сначала мне все казалось странным и чудным, все меня смущало: и новые лица, и новые обычаи, и комнаты старого княжеского дома — как теперь вижу,
большие, высокие, богатые, но такие угрюмые, мрачные,
что, помню, я серьезно боялась пуститься через какую-нибудь длинную-длинную залу, в которой, мне казалось, совсем пропаду.
Но я уж не знаю,
чем кончилось потом это дело. Вот почему я рада была уходить вниз и бродить одна по
большим комнатам, зная,
что уж там никого не обеспокою.
Я подняла голову: это был князь; его лицо выражало глубокое участие и сострадание; но я поглядела на него с таким убитым, с таким несчастным видом,
что слеза набежала в
больших голубых глазах его.
Таким образом кончив все,
что от нее требовали, даже сделав
больше,
чем было нужно, чтоб доставить полное удовольствие бедной девочке, к которой ее посылали, она побежала от меня довольная и веселая, и скоро по всем комнатам снова раздавался ее смех и крик, до тех пор пока, утомленная, едва переводя дух, бросилась она на диван отдыхать и собираться с свежими силами.
Княжна думала ровно два дня! Два дня не было слышно ее смеха и крика. Проснувшись ночью, я подслушала,
что она даже во сне продолжает рассуждать с мадам Леотар. Она даже похудела немного в эти два дня, и румянец не так живо играл на ее светленьком личике. Наконец, на третий день, мы обе сошлись внизу, в
больших комнатах. Княжна шла от матери, но, увидев меня, остановилась и села недалеко, напротив. Я со страхом ожидала,
что будет, дрожала всеми членами.
— За то,
что сама дурная была. Прежде за то,
что ты лучше меня; потом за то,
что тебя папа
больше любит. А папа добрый человек, Неточка! да?
И вот я узнала,
что папу она любит
больше всех, почти
больше меня.
Например, она взялась учить меня сама и вдруг очень многому, но так многому,
что выходило с ее стороны
больше горячки,
больше жара, более любовного нетерпения,
чем истинной пользы для меня.
Конечно, между строчками читалось
больше,
чем в строчках; Александра же Михайловна, кроме того, прекрасно рассказывала, так, как будто при ней случилось все, о
чем мы читали.
Разница была в том,
что теперь было
больше нетерпения,
больше тоски, более новых, бессознательных порывов, более жажды к движению, к подымчивости, так
что сосредоточиться на одном, как было прежде, я не могла.
До сих пор мне давали читать с
большою осмотрительностию, так
что я без труда догадалась,
что мне многое запрещают и
что многое для меня тайна.
Я взяла один из них, затворила шкаф и унесла к себе книгу с таким странным ощущением, с таким биением и замиранием сердца, как будто я предчувствовала,
что в моей жизни совершается
большой переворот.
Я со страхом чувствовала,
что в руках моих
большая тайна и
что эта тайна уж связывает все существование мое… как? я еще и сама не знала того.
Я между этими деловыми, сердитыми прохожими, с тетрадью нот под мышкой; старуха Наталья, провожавшая меня и каждый раз задававшая мне, себе неведомо, разрешить задачу: о
чем она всего более думает? — наконец, мой учитель, полуитальянец, полуфранцуз, чудак, минутами настоящий энтузиаст, гораздо чаще педант и всего
больше скряга, — все это развлекало меня, заставляло меня смеяться или задумываться.
Но мне стало так грустно от ее внимания, так тяжело от ее ласок, так мучительно было смотреть на нее,
что я попросила наконец оставить меня одну. Она ушла в
большом беспокойстве за меня. Наконец тоска моя разрешилась слезами и припадком. К вечеру мне сделалось легче…
Она была, по-видимому, спокойна; но за это спокойствие я боялась
больше,
чем за всякое волнение. Я как будто не слыхала слов ее и оставалась на месте как вкопанная. Все силы мои напрягла я, чтоб прочесть на ее лице,
что происходило в это мгновение в душе ее. Мне показалось,
что она не поняла ни моего жеста, ни моего восклицания.
Но в это мгновение поднялась портьера, и Александра Михайловна очутилась перед нами. Она смотрела на нас в удивлении. Лицо ее было бледнее всегдашнего. Она с трудом держалась на ногах. Видно было,
что ей
больших усилий стоило дойти до нас, когда она заслышала наши голоса.
Но… но если уж мы отчасти и высказались, то вы должны оба простить меня, потому… потому, наконец,
что нет
большого греха в том,
что я подозревала…
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без
больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «Не могу понять. // Отселе вижу,
что такое: // Во-первых (слушай, прав ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие
большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И
что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, —
больше ничего.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как на
больших похоронах; // Не видя тут ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И
что же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах, с собачьей мордой, // Другой с петушьей головой, // Здесь ведьма с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? // Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули —
больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.