Неточные совпадения
— А ты откуда узнал, что он два с половиной миллиона чистого капиталу оставил? — перебил черномазый, не удостоивая и в этот раз взглянуть на чиновника. — Ишь ведь! (мигнул он на него князю) и что только им от этого толку, что они прихвостнями тотчас же лезут? А это правда, что вот родитель мой помер, а
я из Пскова через месяц чуть не без сапог домой
еду. Ни брат подлец, ни мать ни денег, ни уведомления, — ничего не прислали! Как собаке! В горячке в Пскове весь месяц пролежал.
— Они всё думают, что
я еще болен, — продолжал Рогожин князю, — а
я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон, да и
еду; отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на
меня наговаривал,
я знаю. А что
я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж
я один. Попутал грех.
Поехал седой к Настасье Филипповне, земно ей кланялся, умолял и плакал; вынесла она ему, наконец, коробку, шваркнула: «Вот, говорит, тебе, старая борода, твои серьги, а они
мне теперь в десять раз дороже ценой, коли из-под такой грозы их Парфен добывал.
Прощайте, у вас, кажется, много занятий, а
мне пора одеваться и
ехать; возьмите ваш портрет.
— Нет? Нет!! — вскричал Рогожин, приходя чуть не в исступление от радости, — так нет же?! А
мне сказали они… Ах! Ну!.. Настасья Филипповна! Они говорят, что вы помолвились с Ганькой! С ним-то? Да разве это можно? (
Я им всем говорю!) Да
я его всего за сто рублей куплю, дам ему тысячу, ну три, чтоб отступился, так он накануне свадьбы бежит, а невесту всю
мне оставит. Ведь так, Ганька, подлец! Ведь уж взял бы три тысячи! Вот они, вот! С тем и
ехал, чтобы с тебя подписку такую взять; сказал: куплю, — и куплю!
— Восемнадцать тысяч,
мне? Вот сейчас мужик и скажется! — прибавила она вдруг с наглою фамильярностью и привстала с дивана, как бы собираясь
ехать. Ганя с замиранием сердца наблюдал всю сцену.
—
Поеду, если прикажешь, только лучше сам посуди: есть ли хоть какая-нибудь возможность
мне теперь
ехать?
Пробираюсь немедленно в кухню, бужу Савелия-кучера, пятнадцать целковых ему, «подай лошадей в полчаса!» Чрез полчаса, разумеется, возок у ворот; у Анфисы Алексеевны, сказали
мне, мигрень, жар и бред, — сажусь и
еду.
То, что вы сделали, на то немногие способны, это
я вам повторяю, а что вы с Рогожиным
ехать хотели, то это вы в болезненном припадке решили.
— Что ж, опять за границу, что ли? — спросил он и вдруг прибавил: — А помнишь, как мы в вагоне, по осени, из Пскова
ехали,
я сюда, а ты… в плаще-то, помнишь, штиблетишки-то?
Ехал же
я сюда, имея намерение:
я хотел ее наконец уговорить за границу
поехать для поправления здоровья; она очень расстроена и телом, и душой, головой особенно, и, по-моему, в большом уходе нуждается.
Веришь ли, пять дней ее не видал, потому что
ехать к ней не смею; спросит: «Зачем пожаловал?» Мало ли она
меня срамила…
Я, говорит, еще сама себе госпожа; захочу, так и совсем тебя прогоню, а сама за границу
поеду (это уж она
мне говорила, что за границу-то
поедет, — заметил он как бы в скобках, и как-то особенно поглядев в глаза князю); иной раз, правда, только пужает, всё ей смешно на
меня отчего-то.
К цыганкам
едем!.. — кричит!» Да не было бы
меня, она давно бы уж в воду кинулась; верно говорю.
—
Я не за тем сюда
ехал, Парфен, говорю тебе, не то у
меня в уме было…
—
Я очень рад, если он останется, конечно, ему трудно
ехать, — объявлял князь на раздражительные вопросы Лизаветы Прокофьевны.
—
Я, милый князь, завтра чем свет
еду по этому несчастному делу (ну, вот о дяде-то) в Петербург; представьте себе: всё это верно, и все уже знают, кроме
меня.
Теперь увязался со
мной в Петербург;
я в Петербург ведь еду-с, чтобы застать господина Фердыщенка по самым горячим следам, ибо наверно знаю, что он уже там-с.
— Ну, прощай, — сказал Рогожин, — ведь и
я завтра
поеду; лихом не поминай! А что, брат, — прибавил он, быстро обернувшись, — что ж ты ей в ответ ничего не сказал? «Ты-то счастлив или нет?»
— Про
меня и дворник не знает теперь, что
я домой воротился.
Я сказал давеча, что в Павловск
еду, и у матушки тоже сказал, — прошептал он с хитрою и почти довольною улыбкой, — мы войдем, и не услышит никто.