— Нет, уж в этом ты, брат, дурак, не знаешь, куда зашел… да, видно, и
я дурак с тобой вместе! — спохватился и вздрогнул вдруг Рогожин под засверкавшим взглядом Настасьи Филипповны. — Э-эх! соврал я, тебя послушался, — прибавил он с глубоким раскаянием.
Неточные совпадения
— Ну, еще бы! Вам-то после… А знаете,
я терпеть не могу этих разных мнений. Какой-нибудь сумасшедший, или
дурак, или злодей в сумасшедшем виде даст пощечину, и вот уж человек на всю жизнь обесчещен, и смыть не может иначе как кровью, или чтоб у него там на коленках прощенья просили. По-моему, это нелепо и деспотизм. На этом Лермонтова драма «Маскарад» основана, и — глупо, по-моему. То есть,
я хочу сказать, ненатурально. Но ведь он ее почти в детстве писал.
— А ты, батюшка, не более как
дурак, извини
меня. Ну, довольно, сам понимаешь,
я думаю, — отрезала вдруг Лизавета Прокофьевна в чрезвычайном негодовании.
— Ну,
дурак какой-нибудь и он, и его подвиги! — решила генеральша. — Да и ты, матушка, завралась, целая лекция; даже не годится, по-моему, с твоей стороны. Во всяком случае непозволительно. Какие стихи? Прочти, верно, знаешь!
Я непременно хочу знать эти стихи. Всю жизнь терпеть не могла стихов, точно предчувствовала. Ради бога, князь, потерпи, нам с тобой, видно, вместе терпеть приходится, — обратилась она к князю Льву Николаевичу. Она была очень раздосадована.
— Па-аслушайте, господин Мышкин, — визжал Ипполит, — поймите, что мы не
дураки, не пошлые
дураки, как думают, вероятно, о нас все ваши гости и эти дамы, которые с таким негодованием на нас усмехаются, и особенно этот великосветский господин (он указал на Евгения Павловича), которого
я, разумеется, не имею чести знать, но о котором, кажется, кое-что слышал…
— Не перебивайте
меня; мы не такие
дураки, как вы думаете, господин адвокат, — с злобною досадой воскликнул племянник Лебедева, — разумеется, сто рублей не двести пятьдесят рублей, и не всё равно, но важен принцип; тут инициатива важна, а что недостает ста пятидесяти рублей, это только частность.
— Слышали! Так ведь на это-то ты и рассчитываешь, — обернулась она опять к Докторенке, — ведь уж деньги теперь у тебя всё равно что в кармане лежат, вот ты и фанфаронишь, чтобы нам пыли задать… Нет, голубчик, других
дураков найди, а
я вас насквозь вижу… всю игру вашу вижу!
Это она… это она после давешнего… это с горячки, — бормотала Лизавета Прокофьевна, таща за собой князя и ни на минуту не выпуская его руки, — давеча
я за тебя заступилась, сказала вслух, что
дурак, потому что не идешь… иначе не написала бы такую бестолковую записку!
— Ну, пожалуйста, не вдавайся в философию! Конечно, так. Кончено, и довольно с нас: в
дураках.
Я на это дело, признаюсь тебе, никогда серьезно не могла смотреть; только «на всякий случай» взялась за него, на смешной ее характер рассчитывая, а главное, чтобы тебя потешить; девяносто шансов было, что лопнет.
Я даже до сих пор сама не знаю, чего ты и добивался-то.
Я, признаюсь, как
дурак ему проговорился сначала;
я думал, что он из одного мщения к князю в мои интересы войдет; он такая хитрая тварь!
Но разъяснив вам, что
меня не так-то легко поймать на удочку,
я разъясню вам и то, почему
мне так хотелось поставить вашего братца пред собой в
дураки.
«Черт возьми! — продолжал он почти вслух, — говорит со смыслом, а как будто… Ведь и
я дурак! Да разве помешанные не говорят со смыслом? А Зосимов-то, показалось мне, этого-то и побаивается! — Он стукнул пальцем по лбу. — Ну что, если… ну как его одного теперь пускать? Пожалуй, утопится… Эх, маху я дал! Нельзя!» И он побежал назад, вдогонку за Раскольниковым, но уж след простыл. Он плюнул и скорыми шагами воротился в «Хрустальный дворец» допросить поскорее Заметова.
Неточные совпадения
— Разумеется,
я это очень понимаю. Экой
дурак старик! Ведь придет же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что, он с виду как? бодр? держится еще на ногах?
— Врешь, врешь, и не воображал чесать;
я думаю,
дурак, еще своих напустил. Вот посмотри-ка, Чичиков, посмотри, какие уши, на-ка пощупай рукою.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не
дурак ли
я был доселе?
«Просто
дурак я», — говорил он сам себе.
—
Я не могу здесь больше оставаться:
мне смерть глядеть на этот беспорядок и запустенье! Вы теперь можете с ним покончить и без
меня. Отберите у этого
дурака поскорее сокровище. Он только бесчестит Божий дар!