«Черт возьми! — продолжал он почти вслух, — говорит со смыслом, а как будто… Ведь и
я дурак! Да разве помешанные не говорят со смыслом? А Зосимов-то, показалось мне, этого-то и побаивается! — Он стукнул пальцем по лбу. — Ну что, если… ну как его одного теперь пускать? Пожалуй, утопится… Эх, маху я дал! Нельзя!» И он побежал назад, вдогонку за Раскольниковым, но уж след простыл. Он плюнул и скорыми шагами воротился в «Хрустальный дворец» допросить поскорее Заметова.
Неточные совпадения
Так вот если бы ты не был
дурак, не пошлый
дурак, не набитый
дурак, не перевод с иностранного… видишь, Родя,
я сознаюсь, ты малый умный, но ты
дурак! — так вот, если б ты не был
дурак, ты бы лучше ко
мне зашел сегодня, вечерок посидеть, чем даром-то сапоги топтать.
—
Я, брат, тебе все прямо скажу, потому что они
дураки.
— То есть вы этим выражаете, что
я хлопочу в свой карман. Не беспокойтесь, Родион Романович, если б
я хлопотал в свою выгоду, то не стал бы так прямо высказываться, не
дурак же ведь
я совсем. На этот счет открою вам одну психологическую странность. Давеча
я, оправдывая свою любовь к Авдотье Романовне, говорил, что был сам жертвой. Ну так знайте же, что никакой
я теперь любви не ощущаю, н-никакой, так что
мне самому даже странно это, потому что
я ведь действительно нечто ощущал…
—
Я никак не ждал, что эта нищая дура усадит на поминки все деньги, которые получила от этого другого
дурака…
— Не только драньем вихров, но даже и помелом было бы полезно обойтись с иными
дураками.
Я не о покойнике теперь говорю! — отрезала Катерина Ивановна провиантскому.
—
Я видел, видел! — кричал и подтверждал Лебезятников, — и хоть это против моих убеждений, но
я готов сей же час принять в суде какую угодно присягу, потому что
я видел, как вы ей тихонько подсунули! Только я-то,
дурак, подумал, что вы из благодеяния подсунули! В дверях, прощаясь с нею, когда она повернулась и когда вы ей жали одной рукой руку, другою, левой, вы и положили ей тихонько в карман бумажку.
Я видел! Видел!
— Да ведь
я вам и сам, Андрей Семенович, давеча сказал, что съезжаю, когда вы еще
меня удерживали; теперь же прибавлю только, что вы дурак-с. Желаю вам вылечить ваш ум и ваши подслепые глаза. Позвольте же, господа-с!
И неужели ты думаешь, что
я как
дурак пошел, очертя голову?
— Так ведь они же надо
мной сами смеяться будут, скажут:
дурак, что не взял.
Не любишь ты меня, естественное дело: // С другими я и так и сяк, // С тобою говорю несмело, // Я жалок, я смешон, я неуч,
я дурак.
— Ты все выпытываешь меня, Клим Иванов! А, конечно, сам лучше, чем я, все знаешь. Чего же выпытывать? Насколько
я дурак, я сам знаю, ты помоги мне понять: почему я дурак?
— Для чего спросил я сдуру, чем он мажет сапоги! — произнес Чуб, поглядывая на двери, в которые вышел голова. — Ай да Солоха! эдакого человека засадить в мешок!.. Вишь, чертова баба! А
я дурак… да где же тот проклятый мешок?
Неточные совпадения
— Разумеется,
я это очень понимаю. Экой
дурак старик! Ведь придет же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что, он с виду как? бодр? держится еще на ногах?
— Врешь, врешь, и не воображал чесать;
я думаю,
дурак, еще своих напустил. Вот посмотри-ка, Чичиков, посмотри, какие уши, на-ка пощупай рукою.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не
дурак ли
я был доселе?
«Просто
дурак я», — говорил он сам себе.
—
Я не могу здесь больше оставаться:
мне смерть глядеть на этот беспорядок и запустенье! Вы теперь можете с ним покончить и без
меня. Отберите у этого
дурака поскорее сокровище. Он только бесчестит Божий дар!