Неточные совпадения
— А ты откуда узнал,
что он два с половиной миллиона чистого капиталу оставил? — перебил черномазый, не удостоивая и в этот раз взглянуть на чиновника. — Ишь ведь! (мигнул он на него князю) и
что только им от этого толку,
что они прихвостнями тотчас же лезут? А это
правда,
что вот родитель мой помер, а я из Пскова через месяц чуть не без сапог домой еду. Ни брат подлец, ни мать ни денег, ни уведомления, — ничего не прислали! Как собаке! В горячке в Пскове весь месяц пролежал.
— Они всё думают,
что я еще болен, — продолжал Рогожин князю, — а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон, да и еду; отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А
что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это
правда. Тут уж я один. Попутал грех.
Правда, тут уже не все были розы, но было зато и много такого, на
чем давно уже начали серьезно и сердечно сосредоточиваться главнейшие надежды и цели его превосходительства.
Правда, все три были только Епанчины, но по матери роду княжеского, с приданым не малым, с родителем, претендующим впоследствии, может быть, и на очень высокое место, и,
что тоже довольно важно, — все три были замечательно хороши собой, не исключая и старшей, Александры, которой уже минуло двадцать пять лет.
— Гм!.. Суды. Суды-то оно
правда,
что суды. А
что, как там, справедливее в суде или нет?
— Помилуйте, я ваш вопрос очень ценю и понимаю. Никакого состояния покамест я не имею и никаких занятий, тоже покамест, а надо бы-с. А деньги теперь у меня были чужие, мне дал Шнейдер, мой профессор, у которого я лечился и учился в Швейцарии, на дорогу, и дал ровно вплоть, так
что теперь, например, у меня всего денег несколько копеек осталось. Дело у меня,
правда, есть одно, и я нуждаюсь в совете, но…
Правда, человеку необходимы и карманные деньги, хотя бы некоторые, но вы не рассердитесь, князь, если я вам замечу,
что вам лучше бы избегать карманных денег, да и вообще денег в кармане.
— Благодарю вас, генерал, вы поступили со мной как чрезвычайно добрый человек, тем более
что я даже и не просил; я не из гордости это говорю; я и действительно не знал, куда голову приклонить. Меня,
правда, давеча позвал Рогожин.
Это
правда,
что ей теперь тяжело и скучно, очень скучно; Афанасий Иванович угадал мечты ее; она желала бы воскреснуть, хоть не в любви, так в семействе, сознав новую цель; но
что о Гавриле Ардалионовиче она почти ничего не может сказать.
Кажется,
правда,
что он ее любит; она чувствует,
что могла бы и сама его полюбить, если бы могла поверить в твердость его привязанности; но он очень молод, если даже и искренен; тут решение трудно.
— Это очень хорошо,
что вы вежливы, и я замечаю,
что вы вовсе не такой… чудак, каким вас изволили отрекомендовать. Пойдемте. Садитесь вот здесь, напротив меня, — хлопотала она, усаживая князя, когда пришли в столовую, — я хочу на вас смотреть. Александра, Аделаида, потчуйте князя. Не
правда ли,
что он вовсе не такой… больной? Может, и салфетку не надо… Вам, князь, подвязывали салфетку за кушаньем?
— Не
правда ли? Не
правда ли? — вскинулась генеральша. — Я вижу,
что и ты иногда бываешь умна; ну, довольно смеяться! Вы остановились, кажется, на швейцарской природе, князь, ну!
— Видели? — вскричала Аглая. — Я бы должна была догадаться! Это венчает все дело. Если видели, как же вы говорите,
что все время счастливо прожили? Ну, не
правду ли я вам сказала?
Я уже не отнимал, потому
что для нее это было счастьем; она все время, как я сидел, дрожала и плакала;
правда, несколько раз она принималась было говорить, но ее трудно было и понять.
Но одно только
правда: я и в самом деле не люблю быть со взрослыми, с людьми, с большими, — и это я давно заметил, — не люблю, потому
что не умею.
А то,
что вы про мое лицо сказали, то все совершенная
правда: я ребенок и знаю это.
— Я говорю
правду, — отвечал князь прежним, совершенно невозмутимым тоном, — и поверьте: мне очень жаль,
что это производит на вас такое неприятное впечатление.
— То,
что вы не легкомысленно ли поступаете слишком, не осмотреться ли вам прежде? Варвара Ардалионовна, может быть, и
правду говорит.
— Эге! Да с вами надо осторожнее. Черт знает, вы и тут яду влили. А кто знает, может быть, вы мне и враг? Кстати, ха-ха-ха! И забыл спросить:
правда ли мне показалось,
что вам Настасья Филипповна что-то слишком нравится, а?
Но хоть и грубо, а все-таки бывало и едко, а иногда даже очень, и это-то, кажется, и нравилось Настасье Филипповне. Желающим непременно бывать у нее оставалось решиться переносить Фердыщенка. Он, может быть, и полную
правду угадал, предположив,
что его с того и начали принимать,
что он с первого разу стал своим присутствием невозможен для Тоцкого. Ганя, с своей стороны, вынес от него целую бесконечность мучений, и в этом отношении Фердыщенко сумел очень пригодиться Настасье Филипповне.
— Не просите прощения, — засмеялась Настасья Филипповна, — этим нарушится вся странность и оригинальность. А
правду, стало быть, про вас говорят,
что вы человек странный. Так вы, стало быть, меня за совершенство почитаете, да?
— Нас однажды компания собралась, ну, и подпили это,
правда, и вдруг кто-то сделал предложение, чтобы каждый из нас, не вставая из-за стола, рассказал что-нибудь про себя вслух, но такое,
что сам он, по искренней совести, считает самым дурным из всех своих дурных поступков в продолжение всей своей жизни; но с тем, чтоб искренно, главное, чтоб было искренно, не лгать!
— То-то и есть
что нет, вышло скверно, всяк действительно кое-что рассказал, многие
правду, и представьте себе, ведь даже с удовольствием иные рассказывали, а потом всякому стыдно стало, не выдержали! В целом, впрочем, было превесело, в своем то есть роде.
— Положим. Но ведь возможности не было, чтобы вы так рассказали,
что стало похоже на
правду и вам поверили? А Гаврила Ардалионович совершенно справедливо заметил,
что чуть-чуть послышится фальшь, и вся мысль игры пропадает.
Правда возможна тут только случайно, при особого рода хвастливом настроении слишком дурного тона, здесь немыслимом и совершенно неприличном.
— Представьте себе, господа, своим замечанием,
что я не мог рассказать о моем воровстве так, чтобы стало похоже на
правду, Афанасий Иванович тончайшим образом намекает,
что я и не мог в самом деле украсть (потому
что это вслух говорить неприлично), хотя, может быть, совершенно уверен сам про себя,
что Фердыщенко и очень бы мог украсть!
— Мне кажется,
что вы говорите
правду, но только очень преувеличиваете, — сказал князь, действительно от чего-то покрасневший.
— Сию минуту, Настасья Филипповна; но уж если князь сознался, потому
что я стою на том,
что князь всё равно
что сознался, то
что же бы, например, сказал другой кто-нибудь (никого не называя), если бы захотел когда-нибудь
правду сказать?
— Настасья Филипповна, полно, матушка, полно, голубушка, — не стерпела вдруг Дарья Алексеевна, — уж коли тебе так тяжело от них стало, так
что смотреть-то на них! И неужели ты с этаким отправиться хочешь, хоть и за сто бы тысяч!
Правда, сто тысяч, ишь ведь! А ты сто тысяч-то возьми, а его прогони, вот как с ними надо делать; эх, я бы на твоем месте их всех…
что в самом-то деле!
Да неужто же
правду про тебя Рогожин сказал,
что ты за три целковых на Васильевский остров ползком доползешь?
— Вот еще нашелся! — сказала она вдруг, обращаясь опять к Дарье Алексеевне, — а ведь впрямь от доброго сердца, я его знаю. Благодетеля нашла! А впрочем,
правду, может, про него говорят,
что… того.
Чем жить-то будешь, коли уж так влюблен,
что рогожинскую берешь за себя-то, за князя-то?..
Я, может быть, смешно очень выразился и был сам смешон, но мне всё казалось,
что я… понимаю, в
чем честь, и уверен,
что я
правду сказал.
Правда, он не мог отвести глаз от огня, от затлевшейся пачки; но, казалось, что-то новое взошло ему в душу; как будто он поклялся выдержать пытку; он не двигался с места; через несколько мгновений всем стало ясно,
что он не пойдет за пачкой, не хочет идти.
Правда, ничего еще не было сказано, даже намеков никаких не было сделано; но родителям все-таки казалось,
что нечего этим летом думать о заграничной поездке.
— Кажется, я очень хорошо вас понимаю, Лукьян Тимофеевич: вы меня, наверно, не ждали. Вы думали,
что я из моей глуши не подымусь по вашему первому уведомлению, и написали для очистки совести. А я вот и приехал. Ну, полноте, не обманывайте. Полноте служить двум господам. Рогожин здесь уже три недели, я всё знаю. Успели вы ее продать ему, как в тогдашний раз, или нет? Скажите
правду.
Его высокопревосходительство, Нил Алексеевич, третьего года, перед Святой, прослышали, — когда я еще служил у них в департаменте, — и нарочно потребовали меня из дежурной к себе в кабинет чрез Петра Захарыча и вопросили наедине: «
Правда ли,
что ты профессор Антихриста?» И не потаил: «Аз есмь, говорю», и изложил, и представил, и страха не смягчил, но еще мысленно, развернув аллегорический свиток, усилил и цифры подвел.
— Нет, ходил в церковь, а это
правда, говорил,
что по старой вере правильнее. Скопцов тоже уважал очень. Это вот его кабинет и был. Ты почему спросил, по старой ли вере?
Если совершенная
правда,
что у вас опять это дело сладилось, то я и на глаза ей не покажусь, да и к тебе больше никогда не приду.
Ты говорил тогда,
что эти слова мои понял;
правда ли? понял ли?
Я, говорит, еще сама себе госпожа; захочу, так и совсем тебя прогоню, а сама за границу поеду (это уж она мне говорила,
что за границу-то поедет, — заметил он как бы в скобках, и как-то особенно поглядев в глаза князю); иной раз,
правда, только пужает, всё ей смешно на меня отчего-то.
— Да ничего, так. Я и прежде хотел спросить. Многие ведь ноне не веруют. А
что,
правда (ты за границей-то жил), — мне вот один с пьяных глаз говорил,
что у нас, по России, больше,
чем во всех землях таких,
что в бога не веруют? «Нам, говорит, в этом легче,
чем им, потому
что мы дальше их пошли…»
Правда, он прибавил потом,
что «твоя жалость, может быть, еще пуще моей любви», — но он на себя клевещет.
— Это
правда,
что я думала, князь, тебя чуть не в постели застать, так со страху преувеличила, и, ни за
что лгать не стану, досадно мне стало сейчас ужасно на твое счастливое лицо, но божусь тебе, это всего минута, пока еще не успела размыслить.
— Послушайте, господин Лебедев,
правду про вас говорят,
что вы Апокалипсис толкуете? — спросила Аглая.
Но на этот раз случилось, как нарочно,
что он сказал
правду и, как нарочно,
правду эту он и сам забыл.
— Вот
что значит хоть раз в жизни
правду сказать, до слез подействовало! — осмелился вклеить Лебедев.
— Ну уж и ты-то, батюшка, должно быть, хорош, коли
правда то,
что я слышала, — осадила его сейчас же Лизавета Прокофьевна.
А то,
что вы написали про Павлищева, то уж совершенно невыносимо: вы называете этого благороднейшего человека сладострастным и легкомысленным так смело, так положительно, как будто вы и в самом деле говорите
правду, а между тем это был самый целомудренный человек, какие были на свете!
— Сохрани господи, — криво улыбался Ипполит, — но меня больше всего поражает чрезвычайная эксцентричность ваша, Лизавета Прокофьевна; я, признаюсь, нарочно подвел про Лебедева, я знал, как на вас подействует, на вас одну, потому
что князь действительно простит, и, уж наверно, простил… даже, может, извинение в уме подыскал, ведь так, князь, не
правда ли?
— Да! вот
что я хотел сказать, — обрадовался он, как бы вдруг вспомнив, — вот Бурдовский искренно хочет защитить свою мать, не
правда ли?