Неточные совпадения
— А что вы, князь,
и наукам там обучались, у профессора-то? — спросил вдруг черномазый.
— Помилуйте, я ваш вопрос очень ценю
и понимаю. Никакого состояния покамест я не имею
и никаких занятий, тоже покамест, а надо бы-с. А деньги теперь у меня были чужие, мне дал Шнейдер, мой
профессор, у которого я лечился
и учился в Швейцарии, на дорогу,
и дал ровно вплоть, так что теперь, например, у меня всего денег несколько копеек осталось. Дело у меня, правда, есть одно,
и я нуждаюсь в совете, но…
Он рассказал, наконец, что Павлищев встретился однажды в Берлине с
профессором Шнейдером, швейцарцем, который занимается именно этими болезнями, имеет заведение в Швейцарии, в кантоне Валлийском, лечит по своей методе холодною водой, гимнастикой, лечит
и от идиотизма,
и от сумасшествия, при этом обучает
и берется вообще за духовное развитие; что Павлищев отправил его к нему в Швейцарию, лет назад около пяти, а сам два года тому назад умер, внезапно, не сделав распоряжений; что Шнейдер держал
и долечивал его еще года два; что он его не вылечил, но очень много помог;
и что, наконец, по его собственному желанию
и по одному встретившемуся обстоятельству, отправил его теперь в Россию.
Его высокопревосходительство, Нил Алексеевич, третьего года, перед Святой, прослышали, — когда я еще служил у них в департаменте, —
и нарочно потребовали меня из дежурной к себе в кабинет чрез Петра Захарыча
и вопросили наедине: «Правда ли, что ты
профессор Антихриста?»
И не потаил: «Аз есмь, говорю»,
и изложил,
и представил,
и страха не смягчил, но еще мысленно, развернув аллегорический свиток, усилил
и цифры подвел.
Прошло пять лет лечения в Швейцарии у известного какого-то
профессора,
и денег истрачены были тысячи: идиот, разумеется, умным не сделался, но на человека, говорят, все-таки стал походить, без сомнения, с грехом пополам.
Но
профессор был сам шарлатан порядочный; испугавшись наконец безденежья, а пуще всего аппетита своего двадцатипятилетнего тунеядца, он обул его в свои старые штиблетишки, подарил ему свою истрепанную шинель
и отправил его из милости, в третьем классе, nach Russland, [в Россию (нем.).] — с плеч долой из Швейцарии.
Это всё бы еще ничего, а вот что уже действительно непростительно
и никакою интересною болезнью неизвинимо: этот едва вышедший из штиблет своего
профессора миллионер не мог даже
и того смекнуть, что не милости
и не вспоможения просит от него благородный характер молодого человека, убивающий себя на уроках, а своего права
и своего должного, хотя бы
и не юридического,
и даже не просит, а за него только друзья ходатайствуют.
Но тут вышло совсем наоборот: князь оказался в дураки такой силы, как… как
профессор; играл мастерски; уж Аглая
и плутовала,
и карты подменяла,
и в глазах у него же взятки воровала, а все-таки он каждый раз оставлял ее в дурах; раз пять сряду.
Затем, почти после полугодового молчания, Евгений Павлович уведомил свою корреспондентку, опять в длинном
и подробном письме, о том, что он, во время последнего своего приезда к
профессору Шнейдеру, в Швейцарию, съехался у него со всеми Епанчиными (кроме, разумеется, Ивана Федоровича, который, по делам, остается в Петербурге)
и князем Щ.
Профессор с досадой и как будто умственною болью от перерыва оглянулся на странного вопрошателя, похожего более на бурлака, чем на философа, и перенес глаза на Сергея Ивановича, как бы спрашивая: что ж тут говорить? Но Сергей Иванович, который далеко не с тем усилием и односторонностью говорил, как
профессор, и у которого в голове оставался простор для того, чтоб и отвечать профессору и вместе понимать ту простую и естественную точку зрения, с которой был сделан вопрос, улыбнулся и сказал:
Неточные совпадения
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам.
И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений
и взглядов, которыми любят пощеголять молодые
профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что
и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
Он слушал
и химию,
и философию прав,
и профессорские углубления во все тонкости политических наук,
и всеобщую историю человечества в таком огромном виде, что
профессор в три года успел только прочесть введение да развитие общин каких-то немецких городов; но все это оставалось в голове его какими-то безобразными клочками.
Андрей Иванович подумал, что это должен быть какой-нибудь любознательный ученый-профессор, который ездит по России затем, чтобы собирать какие-нибудь растения или даже предметы ископаемые. Он изъявил ему всякую готовность споспешествовать; предложил своих мастеров, колесников
и кузнецов для поправки брички; просил расположиться у него как в собственном доме; усадил обходительного гостя в большие вольтеровские <кресла>
и приготовился слушать его рассказ, без сомнения, об ученых предметах
и естественных.
Всего мучительнее было для него, когда Ольга предложит ему специальный вопрос
и требует от него, как от какого-нибудь
профессора, полного удовлетворения; а это случалось с ней часто, вовсе не из педантизма, а просто из желания знать, в чем дело. Она даже забывала часто свои цели относительно Обломова, а увлекалась самым вопросом.
И где было понять ему, что с ней совершилось то, что совершается с мужчиной в двадцать пять лет при помощи двадцати пяти
профессоров, библиотек, после шатанья по свету, иногда даже с помощью некоторой утраты нравственного аромата души, свежести мысли
и волос, то есть что она вступила в сферу сознания. Вступление это обошлось ей так дешево
и легко.