Неточные совпадения
— Очень, —
ответил сосед с чрезвычайною готовностью, — и заметьте, это еще оттепель. Что ж, если бы мороз? Я даже
не думал, что у нас так холодно. Отвык.
Отвечая, он объявил, между прочим, что действительно долго
не был в России, с лишком четыре года, что отправлен был за границу по болезни, по какой-то странной нервной болезни, вроде падучей или Виттовой пляски, каких-то дрожаний и судорог.
Слушая его, черномазый несколько раз усмехался; особенно засмеялся он, когда на вопрос: «что же, вылечили?» — белокурый
отвечал, что «нет,
не вылечили».
— Князь Мышкин? Лев Николаевич?
Не знаю-с. Так что даже и
не слыхивал-с, —
отвечал в раздумье чиновник, — то есть я
не об имени, имя историческое, в Карамзина «Истории» найти можно и должно, я об лице-с, да и князей Мышкиных уж что-то нигде
не встречается, даже и слух затих-с.
— О, еще бы! — тотчас же
ответил князь, — князей Мышкиных теперь и совсем нет, кроме меня; мне кажется, я последний. А что касается до отцов и дедов, то они у нас и однодворцами бывали. Отец мой был, впрочем, армии подпоручик, из юнкеров. Да вот
не знаю, каким образом и генеральша Епанчина очутилась тоже из княжон Мышкиных, тоже последняя в своем роде…
— Уверяю вас, что я
не солгал вам, и вы
отвечать за меня
не будете. А что я в таком виде и с узелком, то тут удивляться нечего: в настоящее время мои обстоятельства неказисты.
А так как люди гораздо умнее, чем обыкновенно думают про них их господа, то и камердинеру зашло в голову, что тут два дела: или князь так, какой-нибудь потаскун и непременно пришел на бедность просить, или князь просто дурачок и амбиции
не имеет, потому что умный князь и с амбицией
не стал бы в передней сидеть и с лакеем про свои дела говорить, а стало быть, и в том и в другом случае
не пришлось бы за него
отвечать?
—
Не знаю, как вам сказать, —
ответил князь, — только мне показалось, что в нем много страсти, и даже какой-то больной страсти. Да он и сам еще совсем как будто больной. Очень может быть, что с первых же дней в Петербурге и опять сляжет, особенно если закутит.
— Удивительное лицо! —
ответил князь, — и я уверен, что судьба ее
не из обыкновенных. — Лицо веселое, а она ведь ужасно страдала, а? Об этом глаза говорят, вот эти две косточки, две точки под глазами в начале щек. Это гордое лицо, ужасно гордое, и вот
не знаю, добра ли она? Ах, кабы добра! Всё было бы спасено!
Генеральша спрашивала нетерпеливо, быстро, резко,
не сводя глаз с князя, а когда князь
отвечал, она кивала головой вслед за каждым его словом.
— Я
не был влюблен, —
отвечал князь так же тихо и серьезно, — я… был счастлив иначе.
Когда потом все меня обвиняли, — Шнейдер тоже, — зачем я с ними говорю как с большими и ничего от них
не скрываю, то я им
отвечал, что лгать им стыдно, что они и без того всё знают, как ни таи от них, и узнают, пожалуй, скверно, а от меня
не скверно узнают.
— Мне это
не совсем приятно, —
отвечал князь.
— О, я
не прочту, — совершенно просто
отвечал князь, взял портрет и пошел из кабинета.
— В этом лице… страдания много… — проговорил князь, как бы невольно, как бы сам с собою говоря, а
не на вопрос
отвечая.
Здравствуйте! —
ответила она на поклон Гани,
не пригласив его садиться.
— Уверяю вас, что вы ошибаетесь, — спокойно и вежливо
отвечал князь, — я и
не знал, что вы женитесь.
— Передали записку? Ответ? — с горячечным нетерпением перебил его Ганя. Но в самую эту минуту воротилась Аглая, и князь ничего
не успел
ответить.
— Этого уж я вам
не сумею объяснить, —
ответил князь.
— О, мне и
не нужно таких больших извинений, — поспешил
ответить князь. — Я ведь понимаю, что вам очень неприятно, и потому-то вы и бранитесь. Ну, пойдемте к вам. Я с удовольствием…
Варвара Ардалионовна обращалась с ним дружески, но на иные вопросы его
отвечать еще медлила, даже их
не любила...
— Я
не выпытываю чего-нибудь о Гавриле Ардалионовиче, вас расспрашивая, — заметила Нина Александровна, — вы
не должны ошибаться на этот счет. Если есть что-нибудь, в чем он
не может признаться мне сам, того я и сама
не хочу разузнавать мимо него. Я к тому, собственно, что давеча Ганя при вас, и потом когда вы ушли, на вопрос мой о вас,
отвечал мне: «Он всё знает, церемониться нечего!» Что же это значит? То есть я хотела бы знать, в какой мере…
— Ты всё еще сомневаешься и
не веришь мне;
не беспокойся,
не будет ни слез, ни просьб, как прежде, с моей стороны по крайней мере. Всё мое желание в том, чтобы ты был счастлив, и ты это знаешь; я судьбе покорилась, но мое сердце будет всегда с тобой, останемся ли мы вместе, или разойдемся. Разумеется, я
отвечаю только за себя; ты
не можешь того же требовать от сестры…
— Князь, я сделал подло, простите меня, голубчик, — сказал он вдруг с сильным чувством. Черты лица его выражали сильную боль. Князь смотрел с изумлением и
не тотчас
ответил. — Ну, простите, ну, простите же! — нетерпеливо настаивал Ганя, — ну, хотите, я вашу руку сейчас поцелую!
— Верите ли вы, — вдруг обратилась капитанша к князю, — верите ли вы, что этот бесстыдный человек
не пощадил моих сиротских детей! Всё ограбил, всё перетаскал, всё продал и заложил, ничего
не оставил. Что я с твоими заемными письмами делать буду, хитрый и бессовестный ты человек?
Отвечай, хитрец,
отвечай мне, ненасытное сердце: чем, чем я накормлю моих сиротских детей? Вот появляется пьяный и на ногах
не стоит… Чем прогневала я господа бога, гнусный и безобразный хитрец,
отвечай?
Князь, может быть, и
ответил бы что-нибудь на ее любезные слова, но был ослеплен и поражен до того, что
не мог даже выговорить слова. Настасья Филипповна заметила это с удовольствием. В этот вечер она была в полном туалете и производила необыкновенное впечатление. Она взяла его за руку и повела к гостям. Перед самым входом в гостиную князь вдруг остановился и с необыкновенным волнением, спеша, прошептал ей...
— Я
не делал вам признаний, —
ответил князь, покраснев, — я только
ответил на ваш вопрос.
— Даже большая, а
не маленькая, я для того и в мантилью закуталась, —
ответила Настасья Филипповна, в самом деле ставшая бледнее и как будто по временам сдерживавшая в себе сильную дрожь.
— Так вы это и
не рассказывайте; будто мало и без того скверных поступков, —
ответил Фердыщенко, — эх вы, юноша!
— Настасья Филипповна, руки
не подымаются! —
отвечал ошеломленный Фердыщенко.
Все засмеялись. Князю пришло на ум, что Лебедев и действительно, может быть, жмется и кривляется потому только, что, предчувствуя его вопросы,
не знает, как на них
ответить, и выгадывает время.
— Это была такая графиня, которая, из позору выйдя, вместо королевы заправляла, и которой одна великая императрица в собственноручном письме своем «ma cousine» написала. Кардинал, нунций папский, ей на леве-дю-руа (знаешь, что такое было леве-дю-руа?) чулочки шелковые на обнаженные ее ножки сам вызвался надеть, да еще, за честь почитая, — этакое-то высокое и святейшее лицо! Знаешь ты это? По лицу вижу, что
не знаешь! Ну, как она померла?
Отвечай, коли знаешь!
— Право, я чувствую себя
не так здоровым, у меня голова тяжела от дороги, что ль, —
отвечал князь, нахмурясь.
— З-здесь, —
ответил Рогожин, чуть
не вздрогнув от неожиданного вопроса.
— Да уж тут, брат,
не нашего мнения спрашивают, —
отвечал тот, — тут без нас положили.
— Я тебе все-таки мешать
не буду, — тихо проговорил он, почти задумчиво, как бы
отвечая какой-то своей внутренней, затаенной мысли.
На вопрос ее об имени, — вопрос, которому она как бы с намерением придала оттенок таинственности, — князь сначала было
не хотел
ответить; но тотчас же воротился и настойчиво попросил передать его имя Настасье Филипповне.
— Низок, низок, чувствую, — неожиданно
отвечал Лебедев, с чувством постукивая себя в грудь, — а генерал для вас
не слишком ли будет гостеприимен-с?
— Подожди, любезный,
не торопись,
не испорти свое торжество! —
отвечала Лизавета Прокофьевна, усаживаясь в подставленные ей князем кресла.
— Во-первых, я вам
не «милостивый государь», а во-вторых, я вам никакого объяснения давать
не намерен, — резко
ответил ужасно разгорячившийся Иван Федорович, встал с места и,
не говоря ни слова, отошел к выходу с террасы и стал на верхней ступеньке, спиной к публике, — в величайшем негодовании на Лизавету Прокофьевну, даже и теперь
не думавшую трогаться с своего места.
Если же вы
не захотите нас удовлетворить, то есть
ответите: нет, то мы сейчас уходим, и дело прекращается; вам же в глаза говорим, при всех ваших свидетелях, что вы человек с умом грубым и с развитием низким; что называться впредь человеком с честью и совестью вы
не смеете и
не имеете права, что это право вы слишком дешево хотите купить.
—
Не беспокойтесь, Аглая Ивановна, — спокойно
отвечал Ипполит, которого подскочившая к нему Лизавета Прокофьевна схватила и неизвестно зачем крепко держала за руку; она стояла пред ним и как бы впилась в него своим бешеным взглядом, —
не беспокойтесь, ваша maman разглядит, что нельзя бросаться на умирающего человека… я готов разъяснить, почему я смеялся… очень буду рад позволению…
— Так и будет, — тихо, хрипло и чуть
не шепотом
ответил Ипполит, — я как ворочусь сегодня, тотчас и лягу… чрез две недели я, как мне известно, умру… Мне на прошлой неделе сам Б-н объявил… Так если позволите, я бы вам на прощанье два слова сказал.
— После,
не мешайте. Да, я нездоров, — рассеянно и даже нетерпеливо
ответил князь. Он услышал свое имя, Ипполит говорил про него.
Но в подобных случаях большею частию присутствующие, если их даже и много,
отвечают молчанием, пассивным любопытством,
не желая ничего на себя принимать, и выражают свои мысли уже долго спустя.
— Ничего
не знаю, —
ответил князь, бывший и сам в чрезвычайном и болезненном напряжении.
— Без сомнения, эта особа желала как-нибудь и в чем-нибудь помешать Евгению Павлычу, придав ему в глазах свидетелей качества, которых он
не имеет и
не может иметь, —
ответил князь Щ. довольно сухо.
— Я
не знаю ваших мыслей, Лизавета Прокофьевна. Вижу только, что письмо это вам очень
не нравится. Согласитесь, что я мог бы отказаться
отвечать на такой вопрос; но чтобы показать вам, что я
не боюсь за письмо и
не сожалею, что написал, и отнюдь
не краснею за него (князь покраснел еще чуть
не вдвое более), я вам прочту это письмо, потому что, кажется, помню его наизусть.
— Знаю, что тяжело, да мне-то дела нет никакого до того, что тебе тяжело. Слушай,
отвечай мне правду как пред богом: лжешь ты мне или
не лжешь?
— Нет,
не мальчишка, а Николай Ардалионович, — твердо, хотя и довольно тихо,
ответил наконец князь.