Неточные совпадения
На нем был довольно широкий и толстый плащ без рукавов и с огромным капюшоном, точь-в-точь
как употребляют часто дорожные, по зимам, где-нибудь далеко за границей, в Швейцарии, или, например, в Северной Италии, не рассчитывая, конечно, при
этом и на
такие концы по дороге,
как от Эйдткунена до Петербурга.
— И
это правда. Верите ли, дивлюсь на себя,
как говорить по-русски не забыл. Вот с вами говорю теперь, а сам думаю: «А ведь я хорошо говорю». Я, может, потому
так много и говорю. Право, со вчерашнего дня все говорить по-русски хочется.
— Знаете ли что? — горячо подхватил князь, — вот вы
это заметили, и
это все точно
так же замечают,
как вы, и машина для того выдумана, гильотина.
Камердинер, хотя и не мог бы
так выразить все
это,
как князь, но конечно, хотя не всё, но главное понял, что видно было даже по умилившемуся лицу его.
—
Это могло быть, но не иначе,
как по вашему приглашению. Я же, признаюсь, не остался бы и по приглашению, не почему-либо, а
так… по характеру.
— То, стало быть, вставать и уходить? — приподнялся князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. — И вот, ей-богу же, генерал, хоть я ровно ничего не знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще
как здесь люди живут, но
так я и думал, что у нас непременно именно
это и выйдет,
как теперь вышло. Что ж, может быть, оно
так и надо… Да и тогда мне тоже на письмо не ответили… Ну, прощайте и извините, что обеспокоил.
— У вас же
такие славные письменные принадлежности, и сколько у вас карандашей, сколько перьев,
какая плотная, славная бумага… И
какой славный у вас кабинет! Вот
этот пейзаж я знаю;
это вид швейцарский. Я уверен, что живописец с натуры писал, и я уверен, что
это место я видел;
это в кантоне Ури…
—
Как вам показалось, князь, — обратился вдруг к нему Ганя, — что
это, серьезный какой-нибудь человек или только
так, безобразник? Собственно ваше мнение?
Для вас же, князь,
это даже больше чем клад, во-первых, потому что вы будете не один, а,
так сказать, в недрах семейства, а по моему взгляду, вам нельзя с первого шагу очутиться одним в
такой столице,
как Петербург.
Все
это я вам изъясняю, князь, с тем, чтобы вы поняли, что я вас,
так сказать, лично рекомендую, следственно, за вас
как бы тем ручаюсь.
Но
так как теперь у вас кошелек совсем пуст, то, для первоначалу, позвольте вам предложить вот
эти двадцать пять рублей.
И хотя он еще накануне предчувствовал, что
так именно и будет сегодня по одному «анекдоту» (
как он сам по привычке своей выражался), и уже засыпая вчера, об
этом беспокоился, но все-таки теперь опять струсил.
Но среди всех
этих неотразимых фактов наступил и еще один факт: старшей дочери, Александре, вдруг и совсем почти неожиданно (
как и всегда
это так бывает), минуло двадцать пять лет.
Помещица привезла Настю прямо в
этот тихий домик, и
так как сама она, бездетная вдова, жила всего в одной версте, то и сама поселилась вместе с Настей.
Но все
это в
таком только случае, если бы Настасья Филипповна решилась действовать,
как все, и
как вообще в подобных случаях действуют, не выскакивая слишком эксцентрично из мерки.
— Ах, друг мой, не придавай
такого смыслу… впрочем, ведь
как тебе угодно; я имел в виду обласкать его и ввести к нам, потому что
это почти доброе дело.
—
Это очень хорошо, что вы вежливы, и я замечаю, что вы вовсе не
такой… чудак,
каким вас изволили отрекомендовать. Пойдемте. Садитесь вот здесь, напротив меня, — хлопотала она, усаживая князя, когда пришли в столовую, — я хочу на вас смотреть. Александра, Аделаида, потчуйте князя. Не правда ли, что он вовсе не
такой… больной? Может, и салфетку не надо… Вам, князь, подвязывали салфетку за кушаньем?
— Я опять-таки не понимаю,
как это можно
так прямо рассказывать, — заметила опять Аделаида, — я бы никак не нашлась.
— Да что вы загадки-то говорите? Ничего не понимаю! — перебила генеральша. —
Как это взглянуть не умею? Есть глаза, и гляди. Не умеешь здесь взглянуть,
так и за границей не выучишься. Лучше расскажите-ка,
как вы сами-то глядели, князь.
Вот тут-то, бывало, и зовет все куда-то, и мне все казалось, что если пойти все прямо, идти долго, долго и зайти вот за
эту линию, за ту самую, где небо с землей встречается, то там вся и разгадка, и тотчас же новую жизнь увидишь, в тысячу раз сильней и шумней, чем у нас;
такой большой город мне все мечтался,
как Неаполь, в нем все дворцы, шум, гром, жизнь…
Потом, когда он простился с товарищами, настали те две минуты, которые он отсчитал, чтобы думать про себя; он знал заранее, о чем он будет думать: ему все хотелось представить себе,
как можно скорее и ярче, что вот
как же
это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, —
так кто же?
— Вы очень обрывисты, — заметила Александра, — вы, князь, верно, хотели вывести, что ни одного мгновения на копейки ценить нельзя, и иногда пять минут дороже сокровища. Все
это похвально, но позвольте, однако же,
как же
этот приятель, который вам
такие страсти рассказывал… ведь ему переменили же наказание, стало быть, подарили же
эту «бесконечную жизнь». Ну, что же он с
этим богатством сделал потом? Жил ли каждую-то минуту «счетом»?
— А
какие, однако же, вы храбрые, вот вы смеетесь, а меня
так всё
это поразило в его рассказе, что я потом во сне видел, именно
эти пять минут видел…
— О базельской картине вы непременно расскажете после, — сказала Аделаида, — а теперь растолкуйте мне картину из
этой казни. Можете передать
так,
как вы
это себе представляете?
Как же
это лицо нарисовать?
Так, одно лицо?
Какое же
это лицо?
Ведь, подумаешь,
как это жестоко, а с другой стороны, ей-богу,
эти невинные люди от чистого сердца делают и уверены, что
это человеколюбие), потом туалет (вы знаете, что
такое туалет преступника?), наконец везут по городу до эшафота…
Напротив, голова ужасно живет и работает, должно быть, сильно, сильно, сильно,
как машина в ходу; я воображаю,
так и стучат разные мысли, всё неконченные и, может быть, и смешные, посторонние
такие мысли: «Вот
этот глядит — у него бородавка на лбу, вот у палача одна нижняя пуговица заржавела…», а между тем все знаешь и все помнишь; одна
такая точка есть, которой никак нельзя забыть, и в обморок упасть нельзя, и все около нее, около
этой точки ходит и вертится.
И подумать, что
это так до самой последней четверти секунды, когда уже голова на плахе лежит, и ждет, и… знает, и вдруг услышит над собой,
как железо склизнуло!
Так как она очень много пользы приносила пастуху, и он заметил
это, то уж и не прогонял ее, и иногда даже ей остатки от своего обеда давал, сыру и хлеба.
И до
какой степени были деликатны и нежны
эти маленькие сердца: им, между прочим, показалось невозможным, что их добрый Lеon
так любит Мари, а Мари
так дурно одета и без башмаков.
Это не бог знает
какой секрет, тут нет ничего
такого… но… сделаете?
— Во-первых, от ученых дочек, — отрезала генеральша, — а
так как этого и одного довольно, то об остальном нечего и распространяться.
—
Как только я прочел, она сказала мне, что вы ее ловите; что вы желали бы ее компрометировать
так, чтобы получить от нее надежду, для того чтобы, опираясь на
эту надежду, разорвать без убытку с другою надеждой на сто тысяч.
Ганя, раз начав ругаться и не встречая отпора, мало-помалу потерял всякую сдержанность,
как это всегда водится с иными людьми. Еще немного, и он, может быть, стал бы плеваться, до того уж он был взбешен. Но именно чрез
это бешенство он и ослеп; иначе он давно бы обратил внимание на то, что
этот «идиот», которого он
так третирует, что-то уж слишком скоро и тонко умеет иногда все понять и чрезвычайно удовлетворительно передать. Но вдруг произошло нечто неожиданное.
Мне
это очень не хочется, особенно
так, вдруг,
как вы, с первого раза; и
так как мы теперь стоим на перекрестке, то не лучше ли нам разойтись: вы пойдете направо к себе, а я налево.
В дверях ему удалось
как бы поправиться, натолкнувшись на одного входившего господина; пропустив
этого нового и незнакомого князю гостя в комнату, он несколько раз предупредительно подмигнул на него сзади и
таким образом все-таки ушел не без апломба.
— Мы чуть не три недели избегали говорить об
этом, и
это было лучше. Теперь, когда уже всё кончено, я только одно позволю себе спросить:
как она могла тебе дать согласие и даже подарить свой портрет, когда ты ее не любишь? Неужели ты ее,
такую…
такую…
— А
как вы узнали, что
это я? Где вы меня видели прежде? Что
это, в самом деле, я
как будто его где-то видела? И позвольте вас спросить, почему вы давеча остолбенели на месте? Что во мне
такого остолбеняющего?
— Ну же, ну! — продолжал гримасничать Фердыщенко, — да ну же! О, господи,
каких бы я вещей на
такой вопрос насказал! Да ну же… Пентюх же ты, князь, после
этого!
— Болонки!
Это что же
такое? — с особенным любопытством спросила Настасья Филипповна. — С болонкой? Позвольте, и на железной дороге!.. —
как бы припоминала она.
А то молчат… вдруг, — и
это без малейшего, я вам скажу, предупреждения, то есть без самомалейшего, так-таки совершенно
как бы с ума спятила, — светло-голубая хвать у меня из руки сигару и за окно.
— Но позвольте,
как же
это? — спросила вдруг Настасья Филипповна. — Пять или шесть дней назад я читала в «Indеpendance» — а я постоянно читаю «Indеpendance», — точно
такую же историю! Но решительно точно
такую же!
Это случилось на одной из прирейнских железных дорог, в вагоне, с одним французом и англичанкой: точно
так же была вырвана сигара, точно
так же была выкинута за окно болонка, наконец, точно
так же и кончилось,
как у вас. Даже платье светло-голубое!
— Ну,
это пусть мне… а ее… все-таки не дам!.. — тихо проговорил он наконец, но вдруг не выдержал, бросил Ганю, закрыл руками лицо, отошел в угол, стал лицом к стене и прерывающимся голосом проговорил: — О,
как вы будете стыдиться своего поступка!
— А вам и не стыдно! Разве вы
такая,
какою теперь представлялись. Да может ли
это быть! — вскрикнул вдруг князь с глубоким сердечным укором.
— Сама знаю, что не
такая, и с фокусами, да с
какими? И еще, смотри, Ганя, за кого она тебя сама почитает? Пусть она руку мамаше поцеловала. Пусть
это какие-то фокусы, но она все-таки ведь смеялась же над тобой!
Это не стоит семидесяти пяти тысяч, ей-богу, брат! Ты способен еще на благородные чувства, потому и говорю тебе. Эй, не езди и сам! Эй, берегись! Не может
это хорошо уладиться!
— Э!
Это они
так, не знают уж, что сказать. А над Рогожиным она смеялась, будьте уверены,
это я разглядел.
Это видно было. Я давеча побоялся, а теперь разглядел. Или, может быть,
как она с матерью, и с отцом, и с Варей обошлась?
— Да я удивляюсь, что вы
так искренно засмеялись. У вас, право, еще детский смех есть. Давеча вы вошли мириться и говорите: «Хотите, я вам руку поцелую», —
это точно
как дети бы мирились. Стало быть, еще способны же вы к
таким словам и движениям. И вдруг вы начинаете читать целую лекцию об этаком мраке и об
этих семидесяти пяти тысячах. Право, всё
это как-то нелепо и не может быть.
— А я вас именно хотел попросить, не можете ли вы,
как знакомый, ввести меня сегодня вечером к Настасье Филипповне? Мне
это надо непременно сегодня же; у меня дело; но я совсем не знаю,
как войти. Я был давеча представлен, но все-таки не приглашен: сегодня там званый вечер. Я, впрочем, готов перескочить через некоторые приличия, и пусть даже смеются надо мной, только бы войти как-нибудь.
— Перестать? Рассчитывать? Одному? Но с
какой же стати, когда для меня
это составляет капитальнейшее предприятие, от которого
так много зависит в судьбе всего моего семейства? Но, молодой друг мой, вы плохо знаете Иволгина. Кто говорит «Иволгин», тот говорит «стена»: надейся на Иволгина
как на стену, вот
как говорили еще в эскадроне, с которого начал я службу. Мне вот только по дороге на минутку зайти в один дом, где отдыхает душа моя, вот уже несколько лет, после тревог и испытаний…
Но
это не было
так. Едва только вошли они чрез темную и низенькую переднюю, в узенькую залу, обставленную полдюжиной плетеных стульев и двумя ломберными столиками,
как хозяйка немедленно стала продолжать каким-то заученно-плачевным и обычным голосом...
— Да меня для того только и держат, и пускают сюда, — воскликнул раз Фердыщенко, — чтоб я именно говорил в
этом духе. Ну возможно ли в самом деле
такого,
как я, принимать? Ведь я понимаю же
это. Ну можно ли меня,
такого Фердыщенка, с
таким утонченным джентльменом,
как Афанасий Иванович, рядом посадить? Поневоле остается одно толкование: для того и сажают, что
это и вообразить невозможно.