Неточные совпадения
У меня один арестант, искренно преданный мне человек (говорю это
без всякой натяжки), украл Библию, единственную книгу, которую позволялось иметь в каторге; он в
тот же день мне сам сознался в этом,
не от раскаяния, но жалея меня, потому что я ее долго искал.
Наконец, меня перековали. Между
тем в мастерскую явились одна за другою несколько калашниц. Иные были совсем маленькие девочки. До зрелого возраста они ходили обыкновенно с калачами; матери пекли, а они продавали. Войдя в возраст, они продолжали ходить, но уже
без калачей; так почти всегда водилось. Были и
не девочки. Калач стоил грош, и арестанты почти все их покупали.
Очень памятен мне этот первый день работы, хотя в продолжение его
не случилось со мной ничего очень необыкновенного, по крайней мере взяв в соображение всё и
без того необыкновенное в моем положении.
Может быть, — когда, через много лет, придется оставить его, — еще пожалею о нем!..» — прибавлял я
не без примеси
того злорадного ощущения, которое доходит иногда до потребности нарочно бередить свою рану, точно желая полюбоваться своей болью, точно в сознании всей великости несчастия есть действительно наслаждение.
Как теперь вижу Исая Фомича, когда он в субботу слоняется, бывало,
без дела по всему острогу, всеми силами стараясь ничего
не делать, как это предписано в субботу по закону. Какие невозможные анекдоты рассказывал он мне каждый раз, когда приходил из своей молельни; какие ни на что
не похожие известия и слухи из Петербурга приносил мне, уверяя, что получил их от своих жидков, а
те из первых рук.
Пара подкандальников стоит
не менее шести гривен серебром, а между
тем каждый арестант заводит их себе на свой счет, разумеется, потому что
без подкандальников невозможно ходить.
Не увидит взор мой
той страны,
В которой я рожден;
Терпеть мученья
без вины
Навек я осужден.
Кровати были деревянные, окрашенные зеленой краской, слишком знакомые всем и каждому у нас на Руси, —
те самые кровати, которые, по какому-то предопределению, никак
не могут быть
без клопов.
Устьянцеву
не понравился собственно я,
не понравился ему мой чай и
то, что я и в кандалах, как барин, как будто
не могу обойтись
без прислуги, хотя я вовсе
не звал и
не желал никакой прислуги.
А Акульку твою все-таки
не возьму: я, говорит, и
без того с ней спал…»
Но оказалось
не то: Куликов и
не подумал ругаться, но и
без ругани поступил мастерски.
Одинокий душевно, я пересматривал всю прошлую жизнь мою, перебирал все до последних мелочей, вдумывался в мое прошедшее, судил себя один неумолимо и строго и даже в иной час благословлял судьбу за
то, что она послала мне это уединение,
без которого
не состоялись бы ни этот суд над собой, ни этот строгий пересмотр прежней жизни.
Замечу здесь мимоходом, что вследствие мечтательности и долгой отвычки свобода казалась у нас в остроге как-то свободнее настоящей свободы,
то есть
той, которая есть в самом деле, в действительности. Арестанты преувеличивали понятие о действительной свободе, и это так естественно, так свойственно всякому арестанту. Какой-нибудь оборванный офицерский денщик считался у нас чуть
не королем, чуть
не идеалом свободного человека сравнительно с арестантами, оттого что он ходил небритый,
без кандалов и
без конвоя.
Татьяна долго в келье модной // Как очарована стоит. // Но поздно. Ветер встал холодный. // Темно в долине. Роща спит // Над отуманенной рекою; // Луна сокрылась за горою, // И пилигримке молодой // Пора, давно пора домой. // И Таня, скрыв свое волненье, //
Не без того, чтоб не вздохнуть, // Пускается в обратный путь. // Но прежде просит позволенья // Пустынный замок навещать, // Чтоб книжки здесь одной читать.
—
Не без того. Ведь у вас, в Питере, насчет женского-то полу утеснительно; офицерства да чиновничества пропасть заведено, а провизии про них не припасено. Следственно, они и гогочут, эти самые «калегварды». Так идем, что ли, к нам?
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь,
без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал
без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
За что ж виновнее Татьяна? // За
то ль, что в милой простоте // Она
не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За
то ль, что любит
без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели
не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда сказал. //
Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил,
не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто
не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Приходит муж. Он прерывает // Сей неприятный tête-а-tête; // С Онегиным он вспоминает // Проказы, шутки прежних лет. // Они смеются. Входят гости. // Вот крупной солью светской злости // Стал оживляться разговор; // Перед хозяйкой легкий вздор // Сверкал
без глупого жеманства, // И прерывал его меж
тем // Разумный толк
без пошлых
тем, //
Без вечных истин,
без педантства, // И
не пугал ничьих ушей // Свободной живостью своей.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах
не видал вреда; // Он,
не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И
не заботился о
том, // Какой у дочки тайный
том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона
без ума.