Но признаюсь в одном откровенно: мне очень было досадно, что весь этот люд, с своими наивными хитростями, непременно должен был,
как мне казалось, считать меня простофилей и дурачком и смеяться надо мной, именно потому, что я в пятый раз давал им деньги.
Тут я заметил, что он уже давно возбуждал мое внимание своим сильным запахом; он успел уже на мне нагреться и пахнул все сильнее и сильнее лекарствами, пластырями и,
как мне казалось, каким-то гноем, что было немудрено, так как он с незапамятных лет не сходил с плеч больных.
Неточные совпадения
Мне было стыдно и
показалось чрезвычайно глупым приставать к человеку, который именно поставляет своею главнейшею задачею —
как можно подальше спрятаться от всего света.
Но каторжные записки — «Сцены из Мертвого дома», —
как называет он их сам где-то в своей рукописи,
показались мне не совсем безынтересными.
Ремесла, или,
как говорят арестанты, рукомесла, у него не было никакого, и,
кажется, только от
меня он и добывал копейку.
Теперь,
как пишу это, так и представляется
мне этот майор, высокий, сухощавый и молчаливый парень, довольно глуповатый, вечно углубленный в свое занятие и непременно с ремнем в руке, на котором он денно и нощно направлял свою донельзя сточенную бритву и,
кажется, весь уходил в это занятие, приняв его, очевидно, за назначение всей своей жизни.
Не знаю тоже почему, но
мне всегда
казалось, что он
как будто вовсе не жил вместе со
мною в остроге, а где-то далеко в другом доме, в городе, и только посещал острог мимоходом, чтоб узнать новости, проведать
меня, посмотреть,
как мы все живем.
Казалось мне еще, что про
меня он решил, не ломая долго головы, что со
мною нельзя говорить,
как с другими людьми, что, кроме разговора о книжках,
я ни о чем не пойму и даже не способен понять, так что и беспокоить
меня нечего.
Придя ко
мне на чай, он сначала рассмешил всю казарму, рассказав,
как поручик Ш. отделал утром нашего плац-майора, и, сев подле
меня, с довольным видом объявил
мне, что,
кажется, театр состоится.
С первого взгляда он
мне показался каким-то горячешным сном,
как будто
я лежал в лихорадке и
мне все это приснилось в жару, в бреду…
Там, у входа,
казалось мне тогда, и молились-то не так,
как у нас, молились смиренно, ревностно, земно и с каким-то полным сознанием своей приниженности.
В остроге,
как и во всяком таком месте, где люди сбираются в кучу не волею, а насильно,
мне кажется, скорее можно поссориться и даже возненавидеть друг друга, чем на воле.
Мне кажется, если б ему очень захотелось выпить шкалик вина и если б шкалик можно было получить не иначе,
как зарезав кого-нибудь, то он бы непременно зарезал, если б только это можно было сделать втихомолку, чтоб никто не узнал.
Мне показалось, что и все
как будто стали со
мной обращаться приветливее.
— Нельзя,
как мне кажется… На четыре тысячи квадратных верст нашего уезда, с нашими зажорами, метелями, рабочею порой, я не вижу возможности давать повсеместно врачебную помощь. Да и вообще не верю в медицину.
— Вы-то еще слаб, слава богу! Но, Рахметов, вы удивляете меня. Вы совсем не такой,
как мне казалось. Отчего вы всегда такое мрачное чудовище? А ведь вот теперь вы милый, веселый человек.
Он быстро подошел ко мне и положил мне на плечо тяжелую руку. Я с усилием поднял голову и взглянул вверх. Лицо отца было бледно. Складка боли, которая со смерти матери залегла у него между бровями, не разгладилась и теперь, но глаза горели гневом. Я весь съежился. Из этих глаз, глаз отца, глянуло на меня,
как мне показалось, безумие или… ненависть.
Неточные совпадения
Как грустно
мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! //
Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! // С
каким тяжелым умиленьем //
Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо
мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или
мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей
кажется темно?
Какие б чувства ни таились // Тогда во
мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! // В ту пору
мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды
я много подмешал.
«Онегин,
я тогда моложе, //
Я лучше,
кажется, была, // И
я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем
я нашла? //
Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, //
Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас //
Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо
мной. //
Я благодарна всей душой…
И вот по родственным обедам // Развозят Таню каждый день // Представить бабушкам и дедам // Ее рассеянную лень. // Родне, прибывшей издалеча, // Повсюду ласковая встреча, // И восклицанья, и хлеб-соль. // «
Как Таня выросла! Давно ль //
Я,
кажется, тебя крестила? // А
я так на руки брала! // А
я так за уши драла! // А
я так пряником кормила!» // И хором бабушки твердят: // «
Как наши годы-то летят!»
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан
я; // Для призраков закрыл
я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа //
Мне было б грустно мир оставить. // Живу, пишу не для похвал; // Но
я бы,
кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо
мне,
как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.