Неточные совпадения
Вельчанинов скоро уехал из этого городка и
не знал, чем тогда кончились следствия его клеветы, но теперь он стал вдруг воображать, чем кончились эти следствия, — и бог знает до чего бы дошло его воображение, если б вдруг
не представилось ему одно гораздо ближайшее воспоминание об одной девушке, из простых мещанок, которая даже и
не нравилась ему и которой, признаться, он и стыдился, но с которой, сам
не зная для чего, прижил ребенка, да так и бросил
ее вместе с ребенком, даже
не простившись (правда, некогда было), когда уехал из Петербурга.
Нанятая им в марте месяце квартира его, которую он так злорадно браковал и ругал, извиняясь сам перед собою, что «все это на походе» и что он «застрял» в Петербурге нечаянно, через эту «проклятую тяжбу», — эта квартира его была вовсе
не так дурна и
не неприлична, как он сам отзывался об
ней.
Но с отъездом
ее он уже другой женской прислуги нанять
не решился; нанимать же лакея на короткий срок
не стоило, да он и
не любил лакеев.
Эту женщину, покойную Наталью Васильевну, жену «этого Трусоцкого», он любил и был
ее любовником, когда по своему делу (и тоже по поводу процесса об одном наследстве) он оставался в Т. целый год, — хотя собственно дело и
не требовало такого долгого срока его присутствия; настоящей же причиной была эта связь.
«Неужели я о
ней даже и
не пожалею?» — спрашивал он себя.
Правда, он уже
не ощущал к
ней теперь ненависти и мог беспристрастнее, справедливее судить о
ней.
А между тем, казалось бы,
она и средств
не имела, чтобы привлекать и порабощать: «собой была даже и
не так чтобы хороша; а может быть, и просто нехороша».
Не совсем красивое
ее лицо могло иногда приятно оживляться, но глаза были нехороши: какая-то излишняя твердость была в
ее взгляде.
Характер решительный и владычествующий; примирения наполовину с
нею быть
не могло ни в чем: «или все, или ничего».
Спорить с этой барыней было невозможно: дважды два для
нее никогда ничего
не значили.
Никогда ни в чем
не считала
она себя несправедливою или виноватою.
Постоянные и бесчисленные измены
ее мужу нисколько
не тяготили
ее совести.
Любовнику
она была верна — впрочем, только до тех пор, пока он
не наскучил.
Никакие факты
не могли бы никогда привести
ее к сознанию в своем собственном разврате.
«
Она, наверно, искренно
не знает об этом», — думал Вельчанинов об
ней еще в Т. (Заметим мимоходом, сам участвуя в
ее разврате.)
Наталью Васильевну в Т. совершенно уважали;
она, впрочем, и
не очень это ценила, принимая как должное, но у себя умела всегда принять превосходно, причем Павел Павлович был так
ею вышколен, что мог иметь облагороженные манеры даже и при приеме самых высших губернских властей.
Может быть (казалось Вельчанинову), у него был и ум; но так как Наталья Васильевна
не очень любила, когда супруг
ее много говорил, то ума и нельзя было очень заметить.
Еще черта с
ее стороны: над Павлом Павловичем
она никогда
не смеялась и ни в чем
не находила его ни смешным, ни очень дурным, и даже очень бы заступилась за него, если бы кто осмелился оказать ему какую-нибудь неучтивость.
Не имея детей,
она, естественно, должна была обратиться преимущественно в светскую женщину; но и свой дом был
ей необходим.
Светские удовольствия никогда
не царили над
нею вполне, и дома
она очень любила заниматься хозяйством и рукодельями.
Ровно через два месяца он получил в Петербурге от Натальи Васильевны письмо с просьбою
не приезжать никогда, потому что
она уже любила другого; про беременность же свою уведомляла, что
она ошиблась.
Прошло, может быть, целых три или четыре минуты, в комнатке скоро и быстро шептались, и чуть-чуть послышались звуки голоса Лизы; «
она просит, чтобы
ее не выводили», — думал Вельчанинов. Наконец вышли.
Во взгляде
ее была та детская важность, когда дети, оставшись одни с незнакомым, уйдут в угол и оттуда важно и недоверчиво поглядывают на нового, никогда еще и
не бывшего гостя; но была, может быть, и другая, как бы уж и
не детская мысль, — так показалось Вельчанинову.
— У нас Наталья Васильевна-с
не хотела учить
ее приседать в знак приветствия, а так на английский манер слегка наклониться и протянуть гостю руку, — прибавил он в объяснение Вельчанинову, пристально в него всматриваясь.
–… так что вы, Алексей Иванович, даже и вообразить
не можете нашей радости при этом даре господнем-с! Для меня
она все составила своим появлением, так что если б и исчезло по воле божьей мое тихое счастье, — так вот, думаю, останется мне Лиза; вот что по крайней мере я твердо знал-с!
— Ведь вы
ее знаете, помните-с,
она много высказывать
не любила, но зато как прощалась с
нею на смертном одре… тут-то вот все и высказалось-с!
И вот я вам сказал сейчас «на смертном одре-с»; а меж тем вдруг, за день уже до смерти, волнуется, сердится, — говорит, что
ее лекарствами залечить хотят, что у
ней одна только простая лихорадка, и оба наши доктора ничего
не смыслят, и как только вернется Кох (помните, штаб-лекарь-то наш, старичок), так
она через две недели встанет с постели!
—
Она не больна? — как-то странно, торопливо спросил он.
Все в том, что я ухожу и
ее оставляю, значит, дескать, что уж и
не люблю больше так, как
ее при мамаше любил, — вот в чем обвиняет меня.
А здесь и поиграть-то
ей не с кем.
— Я к тому, что
не странно ли очень уж будет-с? Все-таки надо бы и мне хоть раз-другой к
ней наведаться, а то как же совсем без отца-то-с? хе-хе… и в такой важный дом-с.
— Да это простейший дом, а вовсе
не «важный»! — кричал Вельчанинов, — говорю вам, там детей много.
Она там воскреснет, все для этого… А вас я сам завтра же отрекомендую, коли хотите. Да и непременно даже нужно будет вам съездить поблагодарить; каждый день будем ездить, если хотите…
— Я
не поеду, — сказала
она твердо и тихо.
— Я
не в мамашу, я
не в мамашу! — выкрикивала Лиза, в отчаянии ломая свои маленькие руки и как бы оправдываясь перед отцом в страшном упреке, что
она в мамашу. — Папаша, папаша, если вы меня кинете…
Но
она не успела ничего выговорить далее; Павел Павлович схватил
ее за руку, чуть
не за шиворот, и уже с нескрываемым озлоблением потащил
ее в маленькую комнатку. Там опять несколько минут происходило шептанье, слышался заглушенный плач. Вельчанинов хотел было уже идти туда сам, но Павел Павлович вышел к нему и с искривленной улыбкой объявил, что сейчас
она выйдет-с. Вельчанинов старался
не глядеть на него и смотрел в сторону.
Ни одного взгляда в сторону Вельчанинова;
она сдержала себя и
не бросилась, как давеча, обнимать отца, даже при прощанье; видимо, даже
не хотела поглядеть на него.
Отец прилично поцеловал
ее в головку и погладил; у
ней закривилась при этом губка и задрожал подбородок, но глаз
она на отца все-таки
не подняла.
На главные вопросы
она все-таки ничего
не ответила:
она упорно молчала обо всем, что касалось прежних
ее отношений к отцу.
Говоря с
нею, Вельчанинов взял
ее ручку в свою, как давеча, и
не выпускал
ее;
она не отнимала.
Девочка, впрочем,
не все молчала;
она все-таки проговорилась в неясных ответах, что отца
она больше любила, чем мамашу, потому что он всегда прежде
ее больше любил, а мамаша прежде
ее меньше любила; но что когда мамаша умирала, то очень
ее целовала и плакала, когда все вышли из комнаты и они остались вдвоем… и что
она теперь
ее больше всех любит, больше всех, всех на свете, и каждую ночь больше всех любит
ее.
Что же касается до того, что
ее везут теперь в незнакомый дом, в котором
она никогда
не бывала, то это, кажется, мало
ее покамест смущало.
«
Она больна, — думал он, — может быть, очень;
ее измучили… О пьяная, подлая тварь! Я теперь понимаю его!» Он торопил кучера; он надеялся на дачу, на воздух, на сад, на детей, на новую, незнакомую
ей жизнь, а там, потом… Но в том, что будет после, он уже
не сомневался нисколько; там были полные, ясные надежды. Об одном только он знал совершенно: что никогда еще он
не испытывал того, что ощущает теперь, и что это останется при нем на всю его жизнь! «Вот цель, вот жизнь!» — думал он восторженно.
— Я
не говорил, а я исповедовался, и вам одной, вам одной! Я никогда
не называл вам фамилии этой женщины;
она — Трусоцкая, жена этого Трусоцкого. Это
она умерла, а Лиза,
ее дочь, — моя дочь!
Сойди сам ангел с небеси — муж и тому
не поверит, а поверит
ей!
Все вышли провожать Вельчанинова; дети привели Лизу, с которой играли в саду. Они смотрели на
нее теперь, казалось, еще с большим недоумением, чем давеча. Лиза задичилась совсем, когда Вельчанинов поцеловал
ее при всех, прощаясь, и с жаром повторил обещание приехать завтра с отцом. До последней минуты
она молчала и на него
не смотрела, но тут вдруг схватила его за рукав и потянула куда-то в сторону, устремив на него умоляющий взгляд;
ей хотелось что-то сказать ему. Он тотчас отвел
ее в другую комнату.
Она молчала и
не решалась; неподвижно глядела в его глаза своими голубыми глазами, и во всех чертах
ее личика выражался один только безумный страх.
—
Не может быть! — прошептал Вельчанинов в недоумении.
Она вдруг бросилась целовать ему руки;
она плакала, едва переводя дыхание от рыданий, просила и умоляла его, но он ничего
не мог понять из
ее истерического лепета. И навсегда потом остался ему памятен, мерещился наяву и снился во сне этот измученный взгляд замученного ребенка, в безумном страхе и с последней надеждой смотревший на него.
«И неужели, неужели
она так его любит? — ревниво и завистливо думал он, с лихорадочным нетерпением возвращаясь в город. —
Она давеча сама сказала, что мать больше любит… может быть,
она его ненавидит, а вовсе
не любит!..» «И что такое „повесится“? Что такое
она говорила? Ему, дураку, повеситься?.. Надо узнать; надо непременно узнать! Надо все как можно скорее решить, — решить окончательно!»
— А кто вам сказал, что я
не искренно сожалею о
ней и теперь? — тотчас же выскочил опять Павел Павлович, точно опять дернули его за пружинку.
Он ждал долго, до половины первого, и тоска его возрастала все более и более. Павел Павлович
не являлся. Наконец давно уж шевелившаяся мысль о том, что тот
не придет нарочно, единственно для того, чтобы выкинуть еще выходку по-вчерашнему, раздражила его вконец: «Он знает, что я от него завишу, и что будет теперь с Лизой! И как я явлюсь к
ней без него!»