Неточные совпадения
Раз пикник всем городом был,
поехали на семи тройках; в темноте, зимой, в санях, стал
я жать одну соседскую девичью ручку и принудил к поцелуям эту девочку, дочку чиновника, бедную, милую, кроткую, безответную.
—
Я тебя просил Христом-Богом в Чермашню съездить… на день, на два, а ты не
едешь.
— Не
поедешь. Тебе подсматривать здесь за
мной хочется, вот тебе чего хочется, злая душа, оттого ты и не
поедешь?
Я теперь
еду, но знайте, Катерина Ивановна, что вы действительно любите только его.
Я бы сама
поехала, но вы сумеете гораздо лучше
меня.
Я хочу в Европу съездить, Алеша, отсюда и
поеду; и ведь
я знаю, что
поеду лишь на кладбище, но на самое, на самое дорогое кладбище, вот что!
— Да ведь это же вздор, Алеша, ведь это только бестолковая поэма бестолкового студента, который никогда двух стихов не написал. К чему ты в такой серьез берешь? Уж не думаешь ли ты, что
я прямо
поеду теперь туда, к иезуитам, чтобы стать в сонме людей, поправляющих его подвиг? О Господи, какое
мне дело!
Я ведь тебе сказал:
мне бы только до тридцати лет дотянуть, а там — кубок об пол!
— Зачем вы, сударь, в Чермашню не едете-с? — вдруг вскинул глазками Смердяков и фамильярно улыбнулся. «А чему
я улыбался, сам, дескать, должен понять, если умный человек», — как бы говорил его прищуренный левый глазок.
— Зачем
я в Чермашню
поеду? — удивился Иван Федорович.
— Так зачем же ты, — перебил он вдруг Смердякова, — после всего этого в Чермашню
мне советуешь
ехать? Что ты этим хотел сказать?
Я уеду, и у вас вот что произойдет. — Иван Федорович с трудом переводил дух.
— А
я зачем доложил ему, что в Чермашню
еду?» Доскакали до Воловьей станции.
— Не можешь ли, Митрий, услугу оказать? Зайди ты к отцу моему, Федору Павловичу Карамазову, и скажи ты ему, что
я в Чермашню не
поехал. Можешь али нет?
— Видите ли, — отвечает
мне все с бледною усмешкой, — как дорого
мне стоило сказать первое слово. Теперь сказал и, кажется, стал на дорогу.
Поеду.
— Слышал
я, что
едет, да разве уж так близко?
Ну так как же ты теперь понимаешь
меня: месяц тому приходит ко
мне вдруг это самое письмо:
едет он, овдовел, со
мной повидаться хочет.
—
Еду! — воскликнула она вдруг. — Пять моих лет! Прощайте! Прощай, Алеша, решена судьба… Ступайте, ступайте, ступайте от
меня теперь все, чтоб
я уже вас не видала!.. Полетела Грушенька в новую жизнь… Не поминай
меня лихом и ты, Ракитка. Может, на смерть иду! Ух! Словно пьяная!
— Прииски? Золотые прииски! — изо всей силы закричал Митя и закатился смехом. — Хотите, Перхотин, на прииски? Тотчас вам одна дама здесь три тысячи отсыплет, чтобы только
ехали.
Мне отсыпала, уж так она прииски любит! Хохлакову знаете?
— Часом только разве прежде нашего прибудут, да и того не будет, часом всего упредят! — поспешно отозвался Андрей. —
Я Тимофея и снарядил, знаю, как
поедут. Их езда не наша езда, Дмитрий Федорович, где им до нашего. Часом не потрафят раньше! — с жаром перебил Андрей, еще не старый ямщик, рыжеватый, сухощавый парень в поддевке и с армяком на левой руке.
— Господа, — начал он громко, почти крича, но заикаясь на каждом слове, —
я…
я ничего! Не бойтесь, — воскликнул он, —
я ведь ничего, ничего, — повернулся он вдруг к Грушеньке, которая отклонилась на кресле в сторону Калганова и крепко уцепилась за его руку. —
Я…
Я тоже
еду.
Я до утра. Господа, проезжему путешественнику… можно с вами до утра? Только до утра, в последний раз, в этой самой комнате?
— Ну, садись теперь подле, рассказывай, как ты вчера обо
мне услышал, что
я сюда
поехала; от кого от первого узнал?
Ехала я сюда с Тимофеем и все-то думала, всю дорогу думала: «Как встречу его, что-то скажу, как глядеть-то мы друг на друга будем?..» Вся душа замирала, и вот он
меня тут точно из шайки помоями окатил.
Так ведь рассказала же тебе, дурачку, Феня, как
я Алеше в окно прокричала, что любила часочек Митеньку, а теперь
еду любить… другого.
— Зачем в Сибирь? А что ж, и в Сибирь, коли хочешь, все равно… работать будем… в Сибири снег…
Я по снегу люблю
ехать… и чтобы колокольчик был… Слышишь, звенит колокольчик… Где это звенит колокольчик?
Едут какие-то… вот и перестал звенеть.
— И знаете, знаете, — лепетала она, — придите сказать
мне, что там увидите и узнаете… и что обнаружится… и как его решат и куда осудят. Скажите, ведь у нас нет смертной казни? Но непременно придите, хоть в три часа ночи, хоть в четыре, даже в половине пятого… Велите
меня разбудить, растолкать, если вставать не буду… О Боже, да
я и не засну даже. Знаете, не
поехать ли
мне самой с вами?..
— Так вы бы так и спросили с самого начала, — громко рассмеялся Митя, — и если хотите, то дело надо начать не со вчерашнего, а с третьеводнишнего дня, с самого утра, тогда и поймете, куда, как и почему
я пошел и
поехал. Пошел
я, господа, третьего дня утром к здешнему купчине Самсонову занимать у него три тысячи денег под вернейшее обеспечение, — это вдруг приспичило, господа, вдруг приспичило…
И вот
я ехидно отсчитываю половину от трех тысяч и зашиваю иглой хладнокровно, зашиваю с расчетом, еще до пьянства зашиваю, а потом, как уж зашил, на остальную половину
еду пьянствовать!
— Ни за что не оставлю,
я теперь
поехал. Эй! здравствуй, мужик!
Этот ужасный процесс…
я непременно
поеду,
я готовлюсь,
меня внесут в креслах, и притом
я могу сидеть, со
мной будут люди, и вы знаете ведь,
я в свидетелях.
—
Я хочу себя разрушать. Тут есть один мальчик, он под рельсами пролежал, когда над ним вагоны
ехали. Счастливец! Послушайте, теперь вашего брата судят за то, что он отца убил, и все любят, что он отца убил.
— А все чрез эту самую Чермашню-с. Помилосердуйте! Собираетесь в Москву и на все просьбы родителя
ехать в Чермашню отказались-с! И по одному только глупому моему слову вдруг согласились-с! И на что вам было тогда соглашаться на эту Чермашню? Коли не в Москву, а
поехали в Чермашню без причины, по единому моему слову, то, стало быть, чего-либо от
меня ожидали.
— Как же это нет-с? Следовало, напротив, за такие мои тогдашние слова вам, сыну родителя вашего,
меня первым делом в часть представить и выдрать-с… по крайности по мордасам тут же на месте отколотить, а вы, помилуйте-с, напротив, нимало не рассердимшись, тотчас дружелюбно исполняете в точности по моему весьма глупому слову-с и
едете, что было вовсе нелепо-с, ибо вам следовало оставаться, чтобы хранить жизнь родителя… Как же
мне было не заключить?
В самом деле, для чего
я тогда
поехал в Чермашню?
Ах
поехал Ванька в Питер,
Я не буду его ждать!
А если уж
поехали, то уж
меня, значит, заверили в том, что на
меня в суд заявить не посмеете и три эти тысячи
мне простите.
Все равно что пьяная каналья загорланит, как «
поехал Ванька в Питер», а
я за две секунды радости отдал бы квадриллион квадриллионов.