Неточные совпадения
О житье-бытье ее «Софьи» все восемь лет она имела из-под руки самые точные сведения и,
слыша, как она больна и какие безобразия ее окружают, раза два или три произнесла вслух своим приживалкам: «Так ей и надо, это ей Бог за неблагодарность послал».
— К сожалению, вашей статьи не читал, но
о ней
слышал, — ответил старец, пристально и зорко вглядываясь в Ивана Федоровича.
Впрочем, некоторая болезненность его лица в настоящую минуту могла быть понятна: все знали или
слышали о чрезвычайно тревожной и «кутящей» жизни, которой он именно в последнее время у нас предавался, равно как всем известно было и то необычайное раздражение, до которого он достиг в ссорах со своим отцом из-за спорных денег.
— Нет, нет, я шучу, извини. У меня совсем другое на уме. Позволь, однако: кто бы тебе мог такие подробности сообщить, и от кого бы ты мог
о них
слышать. Ты не мог ведь быть у Катерины Ивановны лично, когда он про тебя говорил?
Федор Павлович,
услышав о новом качестве Смердякова, решил немедленно, что быть ему поваром, и отдал его в ученье в Москву.
Тема случилась странная: Григорий поутру, забирая в лавке у купца Лукьянова товар,
услышал от него об одном русском солдате, что тот, где-то далеко на границе, у азиятов, попав к ним в плен и будучи принуждаем ими под страхом мучительной и немедленной смерти отказаться от христианства и перейти в ислам, не согласился изменить своей веры и принял муки, дал содрать с себя кожу и умер, славя и хваля Христа, —
о каковом подвиге и было напечатано как раз в полученной в тот день газете.
Когда Алеша вошел в переднюю и попросил
о себе доложить отворившей ему горничной, в зале, очевидно, уже знали
о его прибытии (может быть, заметили его из окна), но только Алеша вдруг
услышал какой-то шум, послышались чьи-то бегущие женские шаги, шумящие платья: может быть, выбежали две или три женщины.
—
Слышала, знаю,
о, как я желаю с вами говорить! С вами или с кем-нибудь обо всем этом. Нет, с вами, с вами! И как жаль, что мне никак нельзя его видеть! Весь город возбужден, все в ожидании. Но теперь… знаете ли, что у нас теперь сидит Катерина Ивановна?
Я
слышала все до подробности
о том, что было у ней вчера… и обо всех этих ужасах с этою… тварью.
Я имею к вам поручение: этот самый мой брат, этот Дмитрий, оскорбил и свою невесту, благороднейшую девушку, и
о которой вы, верно,
слышали.
Други и учители,
слышал я не раз, а теперь в последнее время еще слышнее стало
о том, как у нас иереи Божии, а пуще всего сельские, жалуются слезно и повсеместно на малое свое содержание и на унижение свое и прямо заверяют, даже печатно, — читал сие сам, — что не могут они уже теперь будто бы толковать народу Писание, ибо мало у них содержания, и если приходят уже лютеране и еретики и начинают отбивать стадо, то и пусть отбивают, ибо мало-де у нас содержания.
О нем
слышал он еще в Петербурге.
— Камень в огород! И камень низкий, скверный! Не боюсь!
О господа, может быть, вам слишком подло мне же в глаза говорить это! Потому подло, что я это сам говорил вам. Не только хотел, но и мог убить, да еще на себя добровольно натащил, что чуть не убил! Но ведь не убил же его, ведь спас же меня ангел-хранитель мой — вот этого-то вы и не взяли в соображение… А потому вам и подло, подло! Потому что я не убил, не убил, не убил!
Слышите, прокурор: не убил!
Твердо и не обинуясь показал, что месяц назад не могло быть истрачено менее трех тысяч, что здесь все мужики покажут, что
слышали о трех тысячах от самого «Митрий Федорыча»: «Одним цыганкам сколько денег перебросали.
Но
о шестой тысяче, оказалось,
слышал и он, признался, что в ту минуту подле стоял.
Так немедленно и поступил Николай Парфенович: на «романических» пунктах он опять перестал настаивать, а прямо перешел к серьезному, то есть все к тому же и главнейшему вопросу
о трех тысячах. Грушенька подтвердила, что в Мокром, месяц назад, действительно истрачены были три тысячи рублей, и хоть денег сама и не считала, но
слышала от самого Дмитрия Федоровича, что три тысячи рублей.
На вопросы
о вчерашних деньгах она заявила, что не знает, сколько их было, но
слышала, как людям он много раз говорил вчера, что привез с собой три тысячи.
— Были причины,
о которых сейчас узнаете. Во всяком случае, рад познакомиться. Давно ждал случая и много
слышал, — пробормотал, немного задыхаясь, Коля.
— Да мы с вами и без того бы познакомились, я сам
о вас много
слышал, но здесь-то, сюда-то вы запоздали.
— Это, должно быть, ученый один, — ответил Алеша, — только, признаюсь тебе, и
о нем много не сумею сказать.
Слышал только, ученый, а какой, не знаю.
О Смердякове он не расспрашивал больше ни у кого, но
слышал мельком, раза два, что тот очень болен и не в своем рассудке.
— O Sancta Maria, [
О святая Мария (лат.).] что я
слышу: уже не с тем.
Этот вопрос
о пакете Фетюкович со своей стороны тоже предлагал всем, кого мог об этом спросить из свидетелей, с такою же настойчивостью, как и прокурор свой вопрос
о разделе имения, и ото всех тоже получал лишь один ответ, что пакета никто не видал, хотя очень многие
о нем
слышали.
На этом прокурор прекратил расспросы. Ответы Алеши произвели было на публику самое разочаровывающее впечатление.
О Смердякове у нас уже поговаривали еще до суда, кто-то что-то
слышал, кто-то на что-то указывал, говорили про Алешу, что он накопил какие-то чрезвычайные доказательства в пользу брата и в виновности лакея, и вот — ничего, никаких доказательств, кроме каких-то нравственных убеждений, столь естественных в его качестве родного брата подсудимого.
Но начал спрашивать и Фетюкович. На вопрос
о том: когда именно подсудимый говорил ему, Алеше,
о своей ненависти к отцу и
о том, что он мог бы убить его, и что
слышал ли он это от него, например, при последнем свидании пред катастрофой, Алеша, отвечая, вдруг как бы вздрогнул, как бы нечто только теперь припомнив и сообразив...
О, я не смею повторять подробностей, вы их только что
слышали: тут честь, тут самоотвержение, и я умолкаю.
В первом показании
о том же предмете у госпожи Верховцевой выходило не так, совершенно не так; во втором же показании мы
слышали лишь крики озлобления, отмщения, крики долго таившейся ненависти.
«Ну, а обложка денег, а разорванный на полу пакет?» Давеча, когда обвинитель, говоря об этом пакете, изложил чрезвычайно тонкое соображение свое
о том, что оставить его на полу мог именно вор непривычный, именно такой, как Карамазов, а совсем уже не Смердяков, который бы ни за что не оставил на себя такую улику, — давеча, господа присяжные, я, слушая, вдруг почувствовал, что
слышу что-то чрезвычайно знакомое.
И представьте себе, именно это самое соображение, эту догадку
о том, как бы мог поступить Карамазов с пакетом, я уже
слышал ровно за два дня до того от самого Смердякова, мало того, он даже тем поразил меня: мне именно показалось, что он фальшиво наивничает, забегает вперед, навязывает эту мысль мне, чтоб я сам вывел это самое соображение, и мне его как будто подсказывает.
Его встречают одними циническими насмешками, подозрительностью и крючкотворством из-за спорных денег; он
слышит лишь разговоры и житейские правила, от которых воротит сердце, ежедневно „за коньячком“, и, наконец, зрит отца, отбивающего у него, у сына, на его же сыновние деньги, любовницу, —
о господа присяжные, это отвратительно и жестоко!
Но, однако, полслова-то можно сказать: мы
слышали давеча не показание, а лишь крик исступленной и отмщающей женщины, и не ей,
о, не ей укорять бы в измене, потому что она сама изменила!